Бриллиант в мешке - Юлия Винер

Эти хирурги ужасные похабники. Люди по большей части проходят операции под общим усыплением и не знают, как хирурги в бессознательном состоянии над ними измываются. Он еще в самом начале что ассистенту сказал? Вообще-то, говорит, я больше сзади люблю в них входить, удовольствия больше, но тут придется спереди, его на живот не положишь. А теперь говорит мне:

– Видишь, у тебя головка сустава чуть не напрочь отскочила. Если тебя не прооперировать, то и само со временем срастется, но ходить уж вряд ли будешь. А я сделаю, что ты у меня завтра встанешь.

Завтра! Ладно, надо же человеку похвастаться. А он дальше.

– Вот, – говорит, – я тебе вот этот штырь титановый вставляю, сейчас шурупами затяну, и порядок. – И прибавляет: – Пока на столе, давай, что еще починить?

Может, в него тоже штырь вставить?

И догадываюсь, что он на мой колокольчик там внизу показывает.

– Смотри, – говорит, – какой он у тебя скукоженный лежит.

Скукожишься тут!

– А я, – говорит, – вставлю титановый штырь, и будешь ты постоянно в боевой готовности.

Да серьезно так говорит, а сам что-то делает. Шутит, конечно, но мне даже в шутку страшно вспомнить, как я пацаном постоянно в боевой готовности ходил!

– Ладно, – говорю, – доктор, затягивайте быстрей свои шурупы, а то я уже что-то чувствовать начинаю.

– Врешь, – говорит, – ничего ты не чувствуешь.

И чем-то где-то там по мне постукал. Я звук услышал, а чувствовать действительно ничего не чувствую.

– Это я, – говорит, – уже по нему стучу. Видишь, какой твердый стал?

Инструменты бросил, зашивать оставил ассистенту.

Снимает перчатки, и слышу, он ногой раз-другой по полу шаркнул, что-то маленькое гоняет, потом поднял и говорит ассистенту:

– Это до каких пор в стерильном помещении будет валяться всякая дрянь?

Ассистент глянул и говорит:

– Наверно Таделы дочка уронила, уборщицы нашей эфиопской, она часто девчонку с собой на работу приводит.

Я все это равнодушно слушаю, от дури стал уже немного отходить и даже подташнивать начало. Лежу носом кверху, внизу и по бокам ничего не вижу. Сегев говорит злобно, совсем не похоже на моего веселого врачишку:

– Скажи ей, никаких детей в операционной! Этого только не хватало.

И бросает что-то на поднос с кровавыми операционными отходами. Об металл звонко стукнуло.

И как стукнуло, мне сразу в башку ударило. Я ведь как лежал в палате с бессознательно зажатым кулаком, так и в операционную поехал. А в кулаке он, мой Красненький. И все время так держал, кулак даже судорогой свело, я и не чувствовал. Но разжимаю – пусто!

– Доктор, – кричу и пытаюсь поднять голову, – доктор, что вы там нашли?

– Да ерунда, – говорит, – не беспокойся. Инфекции испугался? Не бойся, от тебя далеко. Стекляшка на полу валялась, бусина детская.

– Красная, блестящая?

– Красная, – отвечает, – блестящая.

Видно, в какой-то момент я все-таки разжал на секунду и не заметил.

– Это мое, – кричу, – отдайте мне!

– Да ты что? – говорит встревоженно. – Что с тобой, Михаэль? Тебе плохо? Все уже, конец, успокойся.

И на монитор смотрит. И говорит второму что-то про повышенную сердечную деятельность.

– Деятельность в порядке! – кричу. – Выньте и дайте мне! Это я уронил! Это мой… мой талисман!

Засмеялся и говорит:

– А, вон что? Так ты, значит, нам не доверяешь? Талисманом запасся? Доктор, расшивай его обратно!

Однако покопался, не побрезговал. Бусину не вижу, но вижу, что вынул, жидкостью какой-то полил и запихнул в резиновую стерильную перчатку. Перчатку завязал узлом и положил мне в руку.