Все продается и покупается - Марина Серова

Алексаша пребывал в более беспечном настроении.

– Иди ты! – проговорил он умильно и обратился ко мне тоном опытного ловеласа: – Вы к нам? Какая радость! Мы вас милостиво просим!

Он даже на ногах стал тверже держаться. Удачно выполнил полуоборот и с изящным поклоном гостеприимным жестом указал мне на дверь в воротах.

– Пошли, милостивцы!

Я открыла для них дверь и придержала ее, пока псари перебирались через высокий порог. Следом за ними вошла сама.

Мохнорылый обернулся и сказал что-то шепотом настолько секретно-тихим, что его никто не расслышал.

– А? – откликнулся толстый так, что по пустому гаражу гул пошел.

– Мешок!

– Где? – не понял Алексаша.

– Мешок убери с глаз долой! – не выдержав, взвизгнул Сергей Иванович.

– А-а!

Алексаша иноходью заспешил в комнату и через секунду появился в ее дверях, легко держа в руке обычный картофельный мешок, наполовину заполненный чем-то, распирающим грубую ткань изнутри острыми углами, и с бестолковостью несмышленыша спросил у Сергея Ивановича: – Куда это?

– К черту! – послышался ответ.

– Понял! – отрапортовал Алексаша, широко шагнул, зацепился ногой за порог комнаты, взмахнул мешком и рухнул плашмя на цементный пол. Падение было ужасным! Мешок отлетел под наши с мохнорылым ноги, и содержимое его вывалилось наружу.

– Сейчас!

Сергей Иванович, не обращая внимания на оставшегося неподвижным Алексашу, довольно расторопно опустился на четвереньки и, ухватив кусок позвоночника с торчащими из него в стороны огрызками ребер, неверным движением попытался запихнуть весь этот ужас обратно. Но красно-белая кость зацепилась за мешковину. Я почувствовала, как у меня под шапочкой зашевелились волосы. Чуть поодаль – но вот она, совсем рядом – лежала на сером полу костяная, сложно изогнутая пластина. И ни за что не определить бы мне с первого взгляда, что это такое и к чему относится, если бы не глаз, дико выпученный от отсутствия век и мертво смотревший прямо на меня.

Мохнорылый справился с позвоночником, схватил фрагмент черепа, забросил его в мешок и пополз в сторону, подбирая с пола разлетевшуюся в стороны прочую костяную мелочь.

Я постаралась быстро взять себя в руки, испытывая странное ощущение, будто желудок при этом движении оттянулся, как резиновый, книзу, придавив собою внутренности, а потом, будто отпустило его, подпрыгнул к самому горлу и застрял в не предназначенном ему месте жестким, пульсирующим комом.

До двери я не дошла. Не успела. Возле нее согнулась в три погибели и, подчинившись желудочному бунту, извергла из себя все свои бутерброды, приготовленные с такой любовью. На какое-то время это меня отвлекло от только что пережитого кошмара, поэтому, когда удалось выпрямиться, опираясь рукой о деревянную обшивку ворот, от страха я уже отошла, а до злости еще не добралась.

– Вот оно что! – пробормотала хрипло себе под нос, еще не до конца понимая, что тут творится на самом деле.

Предельно ясно одно: кости в мешке – человеческие останки, оказавшиеся не по зубам здешним чудовищам.

Окружающая меня серость, тусклый свет, уродливые, пьяные подонки и останки сожранного собаками человека... Преддверье ада, по-иному и не скажешь.

Я обернулась – мохнорылый осклабился в жалкой, заискивающей улыбке, стоя на коленях над наполненным вновь мешком. Как ни было плохо мне в этот момент, но на его необыкновенную, синюшную бледность не обратить внимание я не могла. Второй лежал по-прежнему задом кверху там, где свалился, но уже пытался шевелиться, скреб по полу руками и колыхался всей своей жирной тушей.

– Туда! – прохрипела я и указала Сергею... как его, Ивановичу на дверь в комнату.

– Что? – совсем трезво, быстро спросил он и расплылся губами еще шире.

– Иди туда! – повторила я, чувствуя, как с просыпающейся злобой быстро возвращаются силы.

– Ага, прям сейчас! – При всей бледности его хватило на издевку. – Что вы такое говорите?

Он нелегко поднялся и, прихватив мешок, с неожиданной резвостью бросился мимо меня к двери в воротах. Я остановила его боковым ударом ноги в грудину. Мохнорылый всхрапнул, застонал и попятился, прижав обе руки к ушибленному месту. Но не упал, а, пошатнувшись, уже бездумно шагнул вперед. Может, причиной тому был мешок, оставшийся валяться возле двери? Сдержав себя, чтобы не лишить его сознания, я ладонью жестко двинула его в лоб. На сей раз на ногах он не удержался, хлопнулся на задницу и завалился на бок, но тут же перевернулся, поджав под себя колени. С карачек я подняла его за шиворот и швырнула в сторону комнаты.

– Туда, я сказала!

Достав руками косяк, он с трудом переступил через тело приятеля и скрылся с глаз. В комнате грохнул опрокинутый стул и заскрипел топчан от плюхнувшегося на него тела.

Нагнувшись над вяло шевелящимся толстяком, я добавила ему покоя – ребром ладони, несильно, расчетливо стукнула его по основанию черепа. Тело Алексаши слабо дернулось и обмякло.

Сергей Иванович, прислонившись к стенке, сжался на топчане, напоминая бесформенный ком старого тряпья. И только блестящая, обращенная вперед лысина и резиновые подметки валенок давали возможность понять, где у этого фофана верх, а где низ, когда пребывает он в расправленном состоянии. От звука моих шагов он вздрогнул и сжался еще плотнее.

– Смотреть на меня! – гаркнула я, останавливаясь в двух шагах от топчана.

– Вы не смеете! – пискнуло в ответ.

Лысина дернулась, откинулась назад, и на меня глянули водянистого цвета глазки.

– Смею!

Пятерней я ухватила его за щетинистый подбородок, сдавила и вздернула кверху.

– Скот!

Не то чтобы попытаться освободиться, он даже не шевельнулся. Только смотрел на меня, не отрываясь, часто помаргивая лишенными ресниц веками. Ничего, даже страха не увидела я на его скомканном моими пальцами лице. К псовой вони, исходившей от него и в прошлый раз, теперь примешивался новый, тошнотворный запах грязного сортира.

Не в силах больше противиться омерзению, я плюнула в эту поганую харю и поспешно отошла в сторону. И не остановилась бы так скоро, если б не стол, заваленный объедками и ломаными кусками хлеба. Я громыхнула по нему. Сдвинулась убогая посуда, опрокинулись бутылки, покатился стакан.

– Водка! – воскликнул Сергей Иванович.

Расправился, однако, ублюдок! Водки ему жалко стало! Я взяла за горлышко лежащую на боку, выбулькивающую из себя прозрачную жидкость бутылку и шагнула к нему.

– Водочки захотел?

– Чего тебе надо? – ожил он окончательно.

Я вылила на его плешь добрую половину остатков пойла. Он, как умылся, стер ладонями с лица вонючую жидкость.

– Откуда ты взялась на мою голову? – прогундел плаксиво мохнорылый и спустил ноги на пол.