Ключ к сердцу императрицы - Елена Арсеньева

Лидия лежала, повернувшись к окну, и смотрела, как в небесах медленно загорается одна звезда за другой. Ночи сентября были чисты и ясны необыкновенно, чудилось, ничего подобного этому хороводу созвездий она никогда не видела, настолько был он прекрасен. Впрочем, да, не видела, в самом деле не видела, атмосфера здесь все же не задымлена, не затуманена всякими там выбросами вредных веществ, не вспорота трассами самолетов и ракет, до парникового эффекта еще жить да жить, вообще на Земле-матушке и над ней еще тишь, да гладь, да Божья благодать.

Лидия вдруг обнаружила, что о времени своем вспоминает все реже: оно существовало теперь как бы вне ее, будто некий странный, неразгаданный и уже не слишком-то волнующий сон. Всеми помыслами и чувствами жила она в настоящем, и сейчас куда важней вопроса, воротится ли она когда-нибудь домой, в прежний мир, быт, время, был вопрос: придет ли к ней нынче Алексей?

Вчера за ужином она отказалась от медового взвара, вызвав недовольный взгляд Фоминичны. Алексей и Ирина пили его, как всегда, но за них можно было не тревожиться: им-то Фоминична, если она в самом деле что-то подсыпала или подливала Лидии, ничего подсыпать и подливать не станет.

Ирина только к вечеру показалась из своей спальни, сказав, что чувствует себя куда лучше. Однако вид у нее был весьма бледный, и Лидии немедленно стало стыдно за свои подозрения. Похоже, Ирина и в самом деле нездорова…

— Что у тебя болит? — спросила Лидия сочувственно, но в ответ получила лишь пожатие плеч — весьма неопределенное и столь же неопределенный жест, обозначающий — что-то в животе. При этом Ирина покраснела, у нее сделались несчастные глаза.

А, ну да… для романтических барышень XIX столетия упоминание о животе было чем-то невероятно низменным и неприличным. Живот… кошмар, конечно, как такое слово выговорить-то можно?! Еще «желудок» худо-бедно можно позволить сказать, но лучше выразиться по-французски — l’estomac, в крайнем случае по-гречески — стомах.

Понятное дело, что бессмысленно спрашивать, тошнит, к примеру, Ирину или нет: это лишь увеличит ее моральные страдания. Хотя по отекшим глазам и красным точечкам капилляров, проступившим на нежной коже бледного лица, видно, что не только тошнило, но и рвало.

Ч-черт… что же с ней такое? Одно понятно — притворством тут и не пахнет. Как принято выражаться, что-то съела. Ирина обожает грибы, готова есть их и на завтрак, и на обед, и на ужин, а может быть, у нее печень не в порядке? И вообще, грибы тяжелы для желудка. А если среди всех этих маслят, подберезовиков и подосиновиков, которые в таком изобилии подаются на стол в Затеряеве, затешется невзначай поганка или мухомор?! Тогда всем придет конец. Лидия вспомнила, что когда-то читала: токсины самых опасных, смертельно ядовитых грибов — бледной поганки, мухомора, паутинника и некоторых других, попав в желудок, сначала никак не проявляются. Признаки отравления можно заметить лишь спустя некоторое время — от восьми часов до четырнадцати суток! Ядовитые вещества достигают головного мозга, и начинаются рвота, понос, судороги, синеют губы, холодеют руки и ноги…

Она присмотрелась… нет, вроде губы у Ирины не синие. Просто бледные, бескровные.

Лучше не думать ни о чем таком, лучше не думать! Потому что, если дело в грибах, рано или поздно заболеют все, кто их ел. Сама Лидия не слишком-то их жалует (она только шампиньоны любит — желательно сырыми, с майонезом и зелеными оливками, так ведь где тут возьмешь шампиньоны, да еще сырые, да еще с майонезом и оливками?!), но Алексей тоже любит грибы.

Господи Боже! А что, если он тоже отравился грибами, которые готовит Фоминична? И умрет? Вот вам и коварная особа, которая его убила!

Нет, стоп. Сначала Алексей должен жениться на Ирине. Так что пока он еще поживет, надо надеяться.

Лидия покосилась в его сторону. Нет, у него-то вид совсем не мертвый и даже не больной, только очень уж угрюмый. Можно не сомневаться, что он приходил ночью, а дверь… ну, с дверью Лидия почти разобралась, не разобралась только, кто ей такую пакость подстроил.