Год сыча - Александр Аде

– Однажды прочел объявление в газете: «Присушка. Отсушка». Бабьи затеи. Женщины издавна привораживали и отвораживали мужчин. Это было милым времяпрепровождением, увлекательным и таинственным. Пока мужья баловались охотой, воевали, дрались на дуэлях и закладывали за воротник, их подруги жизни от нечего делать ворожили у камелька. Так и осталось. И нынешние дамочки обожают собираться, гадать про женихов, присушивать, отсушивать и вытворять прочие симпатичные и вполне женские глупости.

– Судишь по своей жене? – поддевает меня Анна.

В последнее время она часто упоминает Сероглазку, похоже, доказывая и мне, и себе самой, что положение любовницы воспринимает как данность. Зато мне, признаться, не по душе, когда в наши разговоры третьей лишней вклинивается моя маленькая жена. Вот и сейчас тороплюсь поскорее продолжить мысль:

– Есть нечто грозное, космическое, неодолимое: Бог, судьба, а присушки с отсушками – забава скучающих фемин.

– Ошибаешься, милый, – ласково возражает Анна, – это далеко не игры. Поговорим о судьбе. Существуют два крайних мнения. Одни считают, что от судьбы не уйти, и человек наколот на нее, как бабочка на булавку. Другие – что ее не существует в природе. И то, и другое неверно. Судьба есть, но на нее влияет многое: от кармических проклятий до обыкновенных сглазов. То, что ты считаешь женской забавой, – оружие невероятной силы. Если бы я знала это четыре года назад, моя дочь была бы жива! – в ее голосе такая мука, что я спешу сказать глупость, лишь бы отвлечь любимую от тоскливых мыслей:

– Постой. А я-то гадал, отчего вдруг влюбился в тебя с первого взгляда? Значит, ты меня присушила?

– Нет, что ты! – выдыхает она, и я представляю, как она приподнимает брови, становясь похожей на наивную девочку. – Я даже…

Припадаю к ее раскрытым полным податливым губам, шее, груди… «Колдунья, – шепчу, – колдунья моя!..» Мягким движением она ложится на спину… И вот уже толчками бьется подо мной, и наши волоски, растущие внизу живота, то и дело соприкасаются… Раздается ее порывистый стон и гортанный смех, и я ощущаю такое счастье, точно в спальне вспыхнуло солнце. Признательно целую ее, милую, удивительную, мою…

Уходя, спрашиваю с порога:

– Ну и как, по-твоему, сложится моя судьба? Сколько еще годков – или дней – мне осталось топтать землицу?

Анна задумывается на несколько секунд.

– Ты чист. Ни сглазов, ни тем более проклятий. Думаю, тебе суждена долгая жизнь.

– А вот это мы скоро проверим, – загадочно бросаю я, усмехнувшись.

– У тебя неприятности? – карие глаза Анны смотрят встревожено.

«Вот идиот, – костерю себя, – не мог не покрасоваться напоследок». Неловко пытаюсь вывернуться:

– Обычное кокетство. Чтоб ты знала, мужики обожают напускать на себя таинственность и намекать на преследующие их роковые силы. Некоторые чувствительные барышни клюют.

Анна улыбается, но тревога в глазах не исчезает, и это, если откровенно, льстит мне ужасно.

Как не хочется уходить! Остаться бы здесь на ночь, навсегда.

Странно, почему-то не могу назвать Анну котеночком, заинькой или еще какой мелкой зверушкой. Но когда произношу «Анна», ощущаю такой прилив нежности и желания, что кружится голова.

– Анна, – повторяю блаженно, покачиваясь в замурзанном лифте, – Анна, – отворяя дверь в холод и мрак.

«А эту зиму звали Анна, она была прекрасней всех…» Кто поэт? Где прочитал? Не помню… А эту осень звали Анна… А эту жизнь звали Анна… Она была прекрасней всех!..

Сотовый подает голос, когда до «жигуля» остается два шага.

– Информация к размышлению, Штирлиц, – басит мент. – Продырявили Клыка на уровне груди. Оно и понятно: корпус, он завсегда здоровее башки, не промахнешься. А уж контрольный выстрел – в черепок. Доволен?

– Еще бы. Тогда наш договор начинает действовать с завтрашнего дня.

– Не боись, цыпа. Отдайся папе Акулычу, и все будет в ажуре и гламуре.

Отключившись, залезаю в машину и звоню, выудив нужный номер из памяти мобильника.

– Слушаю, – произносит знакомый голос.

Начинаю с места в карьер – жестко и непримиримо.

– Это Королек. У меня есть неопровержимые доказательства того, что Клыка пристрелил нанятый вами киллер. Накопал я достаточно, солидную папочку. Могу отдать вам, а могу – ментам. Если выбираете первое, придется выложить пятьдесят тысяч зеленых.

– Вы позвонили так неожиданно… Я не могу ответить сразу…

– А придется. Ждать я не намерен. Ну как?

– А если я дам вам деньги…

– Тотчас исчезну из вашей жизни. Я – человек слова.

– Хорошо, – соглашается голос, в нем сквозят усталость и безразличие. – Назовите место встречи.

– Во дворе того двухэтажного домика, в котором содержится Виолетта. Я – мужчина сентиментальный и хотел бы получить причитающееся на фоне родного жилья. Только учтите, без тугриков являться бесполезно, разговора не будет. Завтра, в семнадцать ноль-ноль. Устроит?

– Да, – коротко отвечает голос.

И мы разъединяемся.

* * *

19 октября. Пятница. День будто балансирует на грани света и тьмы. Небо обложено низкими тучами, нависшими над головой, точно клубящийся потолок необозримого здания. Кажется, что они вот-вот медленно, тяжело, с железной неотвратимостью пресса опустятся на землю и раздавят все сущее, в том числе «жигуль» и меня, сидящего в нем и оцепенело чего-то ждущего.

Утром выпал липкий снег, забелив обнаженные деревья, редкие листья цвета старого золота и коричневую землю. Позже он стаял, но тучи по временам разрешались от бремени порциями снежинок, которые то бешено крутились на ветру, то опускались чинно и чуть жеманно. Пропархивают они и сейчас, с любопытством заглядывая внутрь «жигуля».

Съехав с асфальтовой дорожки, «жигуль» стоит возле двора моего детства. Слева от меня расшатавшийся зеленый штакетник. Справа – угрюмо насупившиеся дровяники.

Когда-то я заодно с пацанами бесстрашно носился по крышам сараев, даже не задумываясь о том, что имею все шансы стать калекой или попросту умереть. Наверное, считал, что буду вечно – как солнце, небо, земля. В домики провели центральное отопление, но дровяники по неизвестной причине не снесли, и теперь они напоминают декорации мрачного спектакля, в котором обязательно должно случиться смертоубийство, – покосившиеся, наполовину сгнившие, таящие неясную угрозу.

В глубине образованной дровяниками буквы П притулилась шоколадного цвета «газель», почти сливающаяся с унылым фоном.

На моих «командирских» без пяти семнадцать. Криво усмехнувшись над собой, вылезаю из «жигуля» и на ватных ногах пытаюсь совершить небольшой променад.

Завершается эта мини-прогулка в семнадцать ровно, словно тот, кто должен был появиться на сцене, только и ждал за кулисами своего часа.