Версальский утопленник - Жан-Франсуа Паро

Смерть, ходившая рядом с ним вот уже столько лет, курносая, с маской которой он с содроганием сталкивался на каждом карнавале, часто разила его в самое сердце. Смерть каноника Ле Флока, отца маркиза де Ранрея, прежнего короля и даже герцога де Сен-Флорантена оставили в душе его горький и печальный след. Память об убийстве Жюли де Ластерье была чревата страданиями и угрызениями совести. Она часто являлась ему в видениях, равно как и тот старый солдат, что повесился у себя в камере в Шатле. Даже сегодня при виде тела, вскрытие коего происходило у него на глазах, он весь дрожал, сознавая, что еще несколько дней назад он видел этого презренного человека живым и здоровым.

Как всегда, вскрытие сопровождалось своими, особыми звуками, запахами и тихими разговорами анатомов. Наконец, вернув останкам по возможности первоначальный вид, анатомы вымыли руки. Папаша Мари, принесший таз и кувшин, ни разу не посмотрел на стол, хотя ему часто приходилось видеть покойников, и зрелище это давно уже не брало его за живое. Николя с тоской смотрел на старика. Папаша Мари стал частью тюремного замка, такой же неотъемлемой, как древние стены, громадные камины и тяжелые балки. Он составлял с ним единое целое. Но однажды его не станет, и ему будет его не хватать. Словно вырванного куска собственной плоти.

— Мы, — прочищая глотку, начал Семакгюс, — столкнулись с проблемой, прояснить которую может только специальное анатомическое исследование. Мы, я и Сансон, полагаем, что трудно.

— Полно, — насмешливо произнес Бурдо, — неужели вы действительно хотите нас уверить что ваша наука бессильна, а ваши знания бесполезны? Ваши двусмысленные речи напоминают туманные ответы гадалок, скрывающих за загадочными словами и многозначительными взглядами полное невежество. Усыпив нашу бдительность, они пытаются понять, какой исход события мы ожидаем.

— Вот речь истинного невежды, звучащая в устах философа Бурдо!

— Не надо ссориться, все не так плохо, — быстро заговорил Сансон, высвобождая из-под обшлага кружевную манжету. — Господин Семакгюс сейчас, шаг за шагом, изложит вам трудности, с которыми довелось нам столкнуться.

— Мы не станем вилять с нашими друзьями, — начал Семакгюс, — и сначала постараемся ответить на главный вопрос: в момент погружения в воду предполагаемый утопленник был жив или мертв? Упал ли он в воду случайно или его туда столкнули? Не стану читать вам лекцию, какие признаки отличают утопленника, остановлюсь лишь на подробностях нашего обследования. Нас интересовало главное: когда вода проникла по бронхам в легкие, или, говоря проще, стала ли она причиной смерти? Доказательством в таких случаях служит вспененная вода, частички грязи и ила в трахее, бронхах и легочной ткани. Мы нашли след.

— След чего? — спросил Бурдо.

— Похоже, в воду погрузили уже мертвое тело, — ответил Сансон.

— Что же касается состояния диафрагмы, — продолжил Семакгюс, — то смерть при погружении в воду происходит от остановки дыхания, и диафрагма должна находиться в приподнятом состоянии. Должна в большинстве случаев.

— А в этом случае?

Оба анатома неуверенно переглянулись.

— Понять сложно, ибо явление практически не выражено.

Семакгюс развел руками.

— Если рассуждать, было ли погружение добровольным или насильственным, надо признать, сегодня наше искусство не в состоянии ответить на этот вопрос. Надобно изучить обстоятельства дела, улики, в том числе и самые незначительные, узнать историю жертвы, короче говоря, провести расследование. Надо предоставить магистрату возможность как следует обыскать место, где нашли тело, оценить угол наклона берега, поискать привязанный к телу груз или веревку, которой могли быть связаны руки, оценить беспорядок в одежде и тысячу прочих улик, на основании которых будет возможно делать новые выводы.

— А еще хорошо бы выяснить, — добавил Сансон, — не была ли жертва при жизни подвержена головокружениям и нет ли на ее теле каких-нибудь подозрительных повреждений.

— Следовательно, — подвел итог Николя, — вы не в состоянии просветить нас, было это убийство, несчастный случай или самоубийство?

— Нет, — ответил Семакгюс. — На вопрос, сам ли утонул этот человек, мы ответить не можем. Но…

И он лукаво посмотрел на Сансона.

— …мы намерены предложить вам иные соображения, способные заинтересовать вас.

— И помочь нам сделать правильные выводы?

— Надеюсь. Ибо мы поначалу поспешили, внутренне согласившись с вами, что речь идет об утопленнике.

— Что вы хотите сказать?

— Что мы долго топтались вокруг истины, ибо умом нашим завладела мысль об асфиксии в результате погружения в воду.

Он откашлялся.

— Уверен, многие из наших собратьев пропустили бы весьма существенные мелочи и прошли против главного факта, позволив восторжествовать результату, полученному «на первый взгляд».

— Если бы трупы могли говорить, — насмешливо произнес Бурдо, — сегодняшний покойник подтвердил бы или оспорил ваши выводы. Похоже, ваша работа доставляет вам удовольствие. Что ж, всегда к вашим услугам. Сартин подтвердит, что Николя сеет трупы на своем пути, словно Мальчик-с-пальчик камешки.

— Будьте серьезнее, — укорил друзей заинтригованный Николя. — Что вам удалось заметить?

— Как уже сказал Гийом, — начал Сансон, — все подталкивало нас к поискам следов погружения в воду, отчего мы чуть не пропустили другие симптомы.

— Например?

— Состояние сердца утопленника, — таинственным шепотом произнес Семакгюс.

— Уж не хотите ли вы сказать, что он скончался от сердечного приступа?

— Спровоцированного! Спровоцированного сердечного приступа! Сейчас я объясню. Дело в том, что жертва скончалась от нарушения работы сердечной мышцы. Доказательства тому очевидны, тем более что мы имеем дело с вполне свежим трупом. И, наконец, детальное обследование желудка нас убедило окончательно.

— Желудка?

— Незадолго до погружения в воду усопший ел и пил. Исследование остатков пищи показало, что он проглотил некую растительную субстанцию, вызвавшую остановку сердца.

— Назовем вещи своими именами. Яд! Но какой яд? Каковы его симптомы?

— Послушайте, что рассказал мне наш друг Наганда во время своего последнего приезда в Париж. У нас на пустырях и среди окружающих сады живых изгородей он увидел растение с большими белыми или светло-сиреневыми чашеобразными цветками, обладающее смрадным запахом. Он его узнал, ибо оно очень похоже на то, что растет в его родных прериях, и подробно описал мне его покрытые шипами плоды размером с орех. Здесь это растение мы называем кротовьей травой, сонницей или дьявольской травой. Из-за сходства его цветов с цветами яблони крестьяне еще зовут его колючим яблоком.

— Всего лишь цветок, украшающий наши сады! — заметил Бурдо.

— Не стоит доверять видимости: