Искатель, 2004 №6 - Андрей Левицкий

Мы выбираем, нас выбирают,

Как это часто не совпадает…

В отличие от автора стихов, я понимал, что означают эти слова. Автор иногда не осознает, что пишет, какой смысл будет потом обнаружен читателем в его тексте, рожденном интуицией. Да, мы выбираем себе женщину, религию, дорогу, но в то же время слепые законы природы, о которых мы по сути ровно ничего не знаем, выбирают нас для того, чтобы мы смогли сделать свой выбор. То, что мы с тобой встретились и полюбили друг друга, означало на самом деле, что в законе всемирного тяготения, в формулировке его нематериальной части существует формальная константа, заставившая именно нас с тобой найти друг друга в бесконечномерном пространстве-времени и прилепиться друг к другу, как цепляется за землю выросшее на ней дерево. Нам повезло — наши скорости движения по жизни оказались меньше скорости убегания, иначе нам суждено было бы описать в тот вечер многомерную параболу и удалиться друг от друга навечно — и возможно, вспоминать потом эту встречу со странной тоской, смысла которой никто из нас все равно бы не понял, потому что ни я, ни тем более ты не знали в то время о существовании иных формулировок природных законов, кроме тех, которые были выучены в школе и, скорее всего, забыты в суете буден…»

* * *

Мерсов отложил рукопись, пил мелкими глотками темный и ароматный чай, эта женщина заварила его, смешав несколько сортов, и Мерсов мог даже угадать два из них — байховый индийский со слониками и английский «Earl gray». Было и еще что-то, придававшее чаю неуловимый привкус, который Мерсов не мог определить, хотя почему-то хотелось. Определенности хотелось, даже в таком не важном вроде бы деле, как чаепитие.

Эта женщина сидела у журнального столика на низком пуфике, положив ногу на ногу, обеими руками сжала колено, едва заметно раскачивалась взад-вперед, и Мерсову начало казаться, что комната плывет в «неосязаемую даль», началась легкая килевая качка, но скоро заштормит основательно, и тогда у него случится приступ морской болезни — плавать Мерсов не умел, а путешествовать по морю не любил и сделал это с вредом для организма всего лишь раз в жизни, о чем предпочитал не вспоминать.

— Я прочитала это недавно, Эдик сам показал мне, видимо, хотел объяснить, — говорила между тем Жанна Романовна, будто произносила вслух нерифмованные и даже безритмовые стихи. — Я многого не поняла, но все узнала.

— Не поняли — что? И что узнали?

— Об Эдике. О себе. О нас. О нас двоих и о нас, таких, какие мы на самом деле. О нас в мире и о мире в нас. В общем, обо всем.

— Извините, — произнес Мерсов, допивая чай, — я не…

— Ничего, — улыбнулась эта женщина, — в вашем подсознании это еще не отложилось. Но работает.

— Что работает? — Мерсов думал, что кричит, напрасно он кричит на женщину, нужно задавать ей прямые вопросы, а не выслушивать ничего не объясняющие речи. — Что делал ваш муж? Чем занимался? Это все по его вине происходило? И закончилось так, а не иначе, тоже по его воле? Да? Я вас спрашиваю! Мне надоела неопределенность! Игры странные! Я не хотел в этом участвовать! Я не знал! Я не был у вашего мужа в тот вечер! Для чего он подсунул мне свой роман и обвинил в том, что я… Какой смысл? Какая цель?

Жанна Романовна медленно поднялась, потянулась через журнальный столик, размахнулась и изо всей силы влепила Мерсову такую пощечину, что у него сразу загорелась левая половина лица, а в мозгу что-то сдвинулось, вспыхнуло и тут же погасло, он тоже поднялся, теперь они стояли друг перед другом, смотрели друг на друга, а потом эта женщина молча, не сводя взгляда с Мерсова, обошла журнальный столик, провела рукой по его щеке, багровой от удара, и будто вобрала боль в себя, и он прижал ее ладонь, видел перед собой ее глаза и читал в них так же ясно, как только что читал текст на бумаге. «Если бы не ты, — говорила эта женщина, — Эдик был бы жив, но то, что было сделано, не могло быть сделано иначе, и убийцей ты стал потому, что Эдик захотел этого, а он этого захотел, потому что понимал, что это необходимо, и когда ты тоже это поймешь, будет смысл с тобой говорить…»

— Скажи, — пробормотал Мерсов, — ты его очень любила…

— Очень, — кивнула Медовая.

— Значит, меня ты должна ненавидеть…

— Тебя я должна любить, как его, потому что…

— Да? Говори… Потому что… Я понимаю, что ты можешь сказать, но все равно скажи…

— Потому что он ушел, а ты остался. А я…

— А ты…

— Я пришла для него. Значит, для тебя.

— Чего же ты тогда хочешь?

— А ты?

— Я… Я люблю тебя. Я так давно не говорил эти слова, что они стали как неживые. Как пластырь на губах, который приходится отдирать, чтобы сказать, а губам больно, слова протискиваются между ними, и с них сходит кожа… И с губ, и со слов, и вот они будто обнаженные, ты понимаешь, что я хочу сказать…

Мерсов с ужасом подумал, что слишком много говорит, слова действительно были обнажены, губы тоже, и прикрыть наготу можно было только одним способом — Мерсов так и поступил, прижался к губам этой женщины, приподнял ее лицо, на правом веке едва заметно пульсировала тоненькая синяя жилка, и Мерсов зажмурился.

Он жмурился все сильнее, а потом перестал ощущать, вообще перестал. Будто его заморозили, остановили жизненные процессы, погрузили в темноту и тишину отделенной от мира камеры — и нужно было ждать, когда все вернется. Когда вернется он сам. 

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Темнота и тишина были лишь частью мира. Когда он привык к ним, то понял, что глаза и уши мешали ему, зрение и слух, как плотный, расписанный картинками и шуршащий занавес, отделяли его от той сцены, на которой разыгрывались события его настоящей жизни.

Занавес раздвинулся, и он ощутил себя таким, каким был всегда. Он еще не понял, каким он был. Нужно было освоиться с новыми органами чувств, новыми способами восприятия мира. Попытаться вместить открывшийся ему бесконечномерный мир в образы и понятия, к которым привык его трехмерный и ограниченный мозг.

Он знал, к примеру, — со знанием было проще, знание содержалось в его структуре, — что примерно