Черновик беса - Иван Любенко

— Просто не успел.

— Замечу, что наш гардероб почти не отличается, если не считать шляпы и трости.

— Вы правы. Надеюсь, вы одолжите мне свой головной убор?

— Сию секунду, — кивнул Толстяков и через минуту появился с котелком.

— Однако Бес, как я понимаю, хорошо меня знает и вряд ли поверит в этот маскарад, — заметил газетчик.

— Тем лучше. В этом-то и кроется мой замысел.

— Вы опять говорите загадками. Надеюсь, мне не угрожает опасность?

— Ни в малейшей степени. Только не покидайте номер… Простите, но мне надобно подготовиться.

— Хорошо-хорошо, я ухожу.

Как только за Толстяковым захлопнулась дверь, присяжный поверенный вынул из коробочки накладные усы, стал перед ванным зеркалом и, намазав их специальным составом, приклеил к лицу. Пудра и ватный тампон помогли быстро докончить процедуру.

Адвокат плотно задёрнул портьеры, и в комнате повис полумрак. Он зарядил полный магазин браунинга, вставил оружие в специально пришитую к внутренней части поясного ремня лямку и прикрыл пиджаком.

Ардашев спустился вниз на подъёмной машине и вышел на улицу. Он постоял у гостиницы и, широко выбрасывая вперёд трость, пошёл назад к Немецкой кирхе, где стоял извозчик. Забравшись в коляску, Клим Пантелеевич покатил по мостовой, но стоило экипажу спрятаться за тополями, он тут же спрыгнул с пролётки и смешался с прохожими, двигавшимися в обратном направлении, а коляска без пассажира продолжала движение в сторону Головинского проспекта, до самого военно-исторического музея.

Быстрым шагом адвокат направился к гостинице, но вошёл не через центральный вход, а со двора, где стояла гружённая продуктами подвода. Он поднялся по лестнице для лакеев на третий этаж, быстро миновал коридор и отворил свою комнату. Усевшись в кресло, бросил на стол котелок и достал из коробочки конфетку ландрина.

Не прошло и десяти минут, как у двери послышалась чья-то возня. Ардашев поднялся, вынул пистолет, тихо взвёл курок и стал сбоку у стены.

Судя по звуку, собачку английского замка чем-то отжали. Дверь тихо отворилась, но не захлопнулась.

В комнату вошёл человек. Правую руку он держал под пиджаком. И тут же в его левый висок уткнулся холодный ствол браунинга.

— Рад вас видеть в добром здравии, — усмехнулся присяжный поверенный. — Вытаскивайте правую руку. Только медленно. Так, хорошо…

Резким движением адвокат выхватил у вошедшего из-за пояса наган и положил его под котелок.

— Да вы присаживайтесь, раз наведались.

Тот послушно опустился в кресло. Присяжный поверенный сел напротив.

— Как вы здесь оказались? — тихо спросил мужчина. — Я же видел, что вы уехали.

— Что поделаешь, пришлось вернуться. Надеялся встретить вас.

— Господи, какой же я глупец! — проведя по лицу рукой, простонал тот. — Как же я сразу не сообразил, что вы взяли свою трость специально, чтобы я догадался о вашем маскараде и, клюнув на приманку, явился в номер Толстякова, чтобы с ним расквитаться. А тут вы…

— Ваша ошибка, сударь, заключается в повышенном самомнении. Вы слишком увлеклись игрой. К тому же, вам долго везло. А фортуна — дама непостоянная и иногда изменяет.

Визави замолк, уставившись в пол.

— Ваша ненависть к Толстякову мне понятна: вы написали роман под псевдонимом и отослали по почте в собственную редакцию. Кстати, как он назывался?

— А вам не всё равно?

— И все же?

— «Карусель смерти». Поверьте, он и в самом деле был великолепен, — с жаром заговорил убийца, но вдруг осёкся и сказал: — А впрочем, теперь это уже не имеет никакого значения. Я его сжёг.

— Тогда я продолжу. Итак, вы хотели произвести фурор, но главный редактор наложил на ваше произведение весьма обидную резолюцию, которую вы, естественно увидели и начали ему мстить. Это понятно. Но как вы могли убить студента Глаголева? Ведь он не причинил вам никакого вреда и был так же несчастен, как и вы в то время, когда пришли в «Петербургскую газету»?

— Не скрою, тишайший был человечек. Но, как известно, борьба за справедливость требует жертв. К тому же, я не сомневаюсь, что он попал в рай. А почему это вас так волнует?

— Я спросил лишь для того, чтобы дорисовать картину вашего нравственного падения.

— Ах-ха! Смотрите, какой пассаж! Но ведь и вы далеко не ангел. Прикончили ни в чём не повинных собачек, как заправский живодёр на мыловарне.

— Сударь, бросьте юродствовать.

— В данном случае, мне не остаётся ничего другого.

— Насколько я понял, ваше детство прошло в этих краях?

— К сожалению, так распорядилась судьба. А позвольте и мне задать вам вопрос?

Ардашев кивнул.

— Скажите откровенно, когда вы поняли, что я — не Фогель.

— Подозрения были и раньше, но именно вчера я окончательно в этом убедился, когда оказался в Коджорах и узнал, что начальник почты в отпуске.

— Так поздно?

— Что поделаешь? Должен отдать вам должное — вы неплохой игрок. Да и карта вам шла исключительно козырная: отпуск Александра Петровича Фогеля пришёлся вам, как нельзя, кстати.

— А когда вы заподозрили, что я жив?

— Тоже вчера.

— И что же натолкнуло вас на эту мысль?

— А вон видите, перед вами на стене висит картина неизвестного художника? Она называется «Поэзия белой ночи». Ваша задумка с взрывом керосиновой лампы могла бы сойти за правду, если бы не двадцать шестое июня. В это время в столице стоят белые ночи и совсем не нужно зажигать фотогеновую лампу в восемь вечера. Но вы это сделали, уйдя в соседнюю комнату. Когда раздался взрыв, вы вернулись, надели трупу своё пенсне и, облив тело керосином, устроили грандиозный пожар. А затем исчезли, чтобы безнаказанно убивать. Но и этого вам было мало. Дабы в будущем подозрение пало на Глаголева, вы прислали на его могилу венок от его же собственного имени. А второй раз, надеясь нас запутать и подкинуть версию с новым злодеем в лице автора-неудачника Аненского (Петражицкого), вы явились на похороны Стахова и устроили цирк с погоней, в точности копируя его хромоту. На вашей совести смерть четырёх ни в чём неповинных людей. Расправляясь с каждым из них, вы наслаждались страхом, который поселился в душе вашего начальника — господина Толстякова. Думаю, прикончить ненавистного главного редактора вы могли давно, но какое от этого удовольствие, правда? Другое дело — предать его суду, обвинив в смертоубийстве госпожи Бобрышевой. Вот бы пошла по миру молва про недавнего удачливого издателя и коммерсанта! «Негодяй, а ещё с царём чаи распивал! Мало того, что совратил чужую жену, так и ещё, желая скрыть следы своего греха, отравил несчастную!» — злословила бы публика на судебных слушаниях. Представляю, какое бы вы получили наслаждение, посылая на каторгу Толстякову всё новые и новые главы бесконечного романа о его бедолажной судьбе! Не исключаю, что в азарте мести вы бы и на каторгу приехали, чтобы уже там доставить ему новые лишения. Но довольно рассуждений. Вы — преступник, одержимый местью, и опасны для общества. И вас надобно поместить к подобным существам. Режьте друг друга, рвите глотки, деритесь сколько угодно, но там — подальше от нормальных людей, соблюдающих законы государства и Божьи заповеди. Однако я не столь кровожаден как вы.