Первый Дон - Марио Пьюзо

Хуан, Хофре и Чезаре в кои-то веки сидели за одним столом, смеялись и, похоже, отлично проводили время.

Чезаре обратил внимание, что Ваноцца, за другим столом, очень уж интимно воркует с молодым швейцарским гвардейцем, и улыбнулся. Она по-прежнему была красавицей, высокая, стройная, с чистой смуглой кожей, в каштановых волосах еще не появилось седины. А как ей шло длинное черное шелковое платье, отлично сочетавшееся с ниткой жемчуга, выловленного в южных морях, подарком Александра.

Чезаре обожал мать, гордился ее красотой, умом, деловой хваткой. Принадлежащие ей таверны все, как одна, приносили прибыль. Он вновь посмотрел на молодого гвардейца и порадовался тому, что активная любовная жизнь для матери настоящее, а не прошлое.

В тот вечер Ваноцца пригласила двух лучших поваров из своих харчевен, чтобы те наготовили разных деликатесов. Гостям предложили гусиную печень с нарезанными яблоками и изюмом, только что выловленных лобстеров в томатном, базиликовом и сливочном соусах, нежные отбивные с трюфелями, свежие зеленые оливки и многое, многое другое.

Некоторые из молодых кардиналов, в том числе Джо Медичи, радостными криками встречали каждое новое блюдо. Кардинал Асканьо Сфорца не кричал, но пробовал все, как и кузен Александра, кардинал Монриль.

Темно-красное бургундское, с виноградников Ваноццы, наливали из больших фарфоровых кувшинов. Хуан опустошал свою чашу, едва ее успевали наполнять. В какой-то момент очень тощий молодой человек в черной маске сел рядом с ним и что-то прошептал на ухо.

В течение последнего месяца Чезаре несколько раз видел в Ватикане этого молодого человека, всегда в маске и компании своего брата, но, когда попытался навести справки о незнакомце, никто о нем ничего не знал. Он задал вопрос Хуану, но тот лишь сардонически рассмеялся и ушел от ответа. Чезаре предположил, что молодой человек — художник или актер из какого-нибудь городского гетто[9], где Хуан частенько спал с проститутками и швырялся деньгами.

В расстегнутом камзоле, с влажными от пота волосами, Хуан с трудом встал, он уже сильно набрался, чтобы произнести тост. Поднял чашу, но не мог держать ее ровно, и вино закапало на стол. Хофре попытался ему помочь, но Хуан грубо отпихнул его. Тост произносил заплетающимся языком, глядя на Чезаре:

— За побег моего брата из лагеря французов. За его умение избегать опасности, где бы она ни возникала. То ли надев кардинальскую шляпу, то ли убежав от французов. Некоторые называют сие отвагой… я называю трусостью… — и он громко расхохотался.

Чезаре вскочил на ноги, положил руку на рукоять меча. Двинулся на Хуана, но его перехватил Джо Медичи и с помощью Хофре и бросившейся к ним Ваноццы смог оттащить назад.

— Он не понимает, что говорит, Чезаре, — убеждала старшего сына Ваноцца. — Напился и несет чушь.

Чезаре сверкнул глазами, его лицо закаменело.

— Все он понимает, мама, и не будь мы в твоем доме, я бы тут же убил наглеца… пусть он мой брат и твой сын.

Джо усадил за стол все еще дрожащего от ярости Чезаре. После стычки братьев веселья у гостей заметно поубавилось. Теперь они перешептывались между собой.

Потом молодой человек в маске поднялся, что-то тихо сказал Хуану. Тот, заметно протрезвев, встал.

— Прошу меня извинить. У меня встреча, которую я не могу пропустить.

Паж помог ему надеть темно-синий плащ, и Хуан ушел в сопровождении одного из своих оруженосцев и высокого мужчины в маске.

Вскоре разошлись и гости. Чезаре, его брат Хофре, Джо и Асканьо Сфорца уехали последними. Чезаре, вскочив на лошадь, на прощание помахал рукой Ваноцце и ее молодому швейцарскому гвардейцу.

Мужчины неспешно въехали в город. На перекрестке у дворца Борджа остановились и достаточно долго обсуждали инцидент с Хуаном. Чезаре ясно дал понять, что не намерен терпеть пьяные выходки брата и отсутствие у того верности семье. Он намеревался переговорить с Хуаном и внушить ему, что случившееся у Ваноццы более чем серьезно. Сначала поговорить, а потом, если придется, решить вопрос кардинально. Хуан, конечно, не мог не понимать, что в поединке с Чезаре шансов у него нет, а потому ему предстояло извиняться не только перед Чезаре, но и всеми, кого он оскорбил своим поведением, замарав честь всей семьи Борджа. Чезаре прекрасно знал, что трус — Хуан, а не он, что бы ни говорил его брат.

Кардинал Асканьо Сфорца рассказал о Хуане еще одну нелицеприятную историю. Буквально несколько дней тому назад Хуан, конечно же, пьяный, без всякого повода избил его мажордома. Асканьо обиделся и поклялся кардинальской шляпой, что лично, не боясь гнева Папы, рассчитается за это с Хуаном.

Шестнадцатилетний Хофре не сказал ни слова против Хуана, но Чезаре чувствовал, что и он затаил зло на их брата, поскольку не мог не знать о романе Хуана с Санчией. Младший брат удивлял Чезаре. Раньше он считал, что тот туповат, но выражение лица Хофре, когда он стоял во внутреннем дворике рядом с де Кордобой, говорило за то, что с головой у него все в порядке.

После того, как они пожелали Асканьо спокойной ночи, а Джо Медичи отправился в свой дворец, Хофре сказал Чезаре:

— Я думаю, что поеду в город и проведу несколько часов с женщиной, которая ответит на мои ласки.

Чезаре улыбнулся ему, хлопнул по плечу.

— У меня возражений нет, маленький брат, — он рассмеялся. — Веселой тебе ночи.

Чезаре проводил брата взглядом. Вот тут в его душе и зашевелилась тревога. Потому что, как только Хофре свернул за угол, трое всадников выскользнули из проулка между каменными зданиями и последовали за ним. Один, ростом выше других, ехал на белом жеребце.

Выждав несколько минут, Чезаре обогнул тот же угол.

И увидел впереди четыре тени. До него донеслись их голоса. Слов он разобрать не мог, но дружелюбный тон уловил. Убедившись, что его брату ничего не грозит, Чезаре развернул лошадь и вернулся в Ватикан.

* * *

Много часов спустя Чезаре разбудил леденящий душу кошмар. Где цокали копыта, во сне или наяву? Он попытался стряхнуть с себя остатки сна, но фонарь в спальне потух, и его окружала чернильная тьма.

В поту, с гулко бьющимся сердцем, Чезаре изо всех сил старался совладать с нервами, успокоиться, но паника не отпускала. Как слепой, он искал спички, но руки тряслись, а мозг застилал дикий страх. Объятый ужасом, он позвал слугу, но никто не пришел.

Наконец, словно по мановению волшебной палочки, зажегся фонарь и осветил спальню. Еще полусонный, Чезаре плюхнулся на кровать. Но мрачные тени по-прежнему окружали его, тянулись к нему от стен. Чезаре завернулся в одеяло, потому что жутко замерз и не мог контролировать бившую его дрожь. И тут из темноты до него донесся голос Нони: «В твоем доме смерть…»

Тряхнул головой, отгоняя эти мысли, этот голос, но сердце заполнил ужас. Креция в опасности? Нет, быть такого не может. Монастырь для нее — надежная крепость, отец об этом позаботился, послав дона Мичелотто. Лукреция об этом ничего не знала, но ее бдительно охраняли круглые сутки. Потом подумал о Хофре. Но вспомнил голоса его спутников и вновь успокоился.