Институт благородных убийц - Анна Зимова

— Что стряслось? — рявкнул врач, раздвинув двумя пальцами ей веко.

— Сердце, — выдавила она.

— Отлично. А сердце — что? Болит? Стучит?

— Болит. Приступ, может.

Он приник к ней со стетоскопом.

— Ногами шевелить можете? — спросил врач Зинаиду.

Она молчала и лишь стала моргать чаще обычного.

Он постучал по спинке стула, на котором она сидела, чтобы привлечь ее внимание.

— Ногами пошевелите, говорю!

Она повозила по полу ступнями.

— Больно, когда я так делаю?

— Нет.

— Встать попробуйте.

Она медленно-медленно поднялась и осталась стоять, сгорбившись. Я уловил характерный запах.

— Бабка-то обдулась у вас, — недовольно заявил врач, — переодеть не могли? Мы мыть ее должны?

— Это по дороге произошло, — возмутился Саша, — во что я ее должен был в машине переодевать?

— В одежду, которую вы взяли для нее в больницу.

— Но я не подумал…

— А надо было бы. Восемьдесят четыре года, и шумы в сердце. Вы думали, мы ей укольчик сделаем и домой отправим?

Саша только пожал плечами.

— Ладно, — рявкнул врач, — застегните ей кофту. Поехали.

Зинаиду это вывело, наконец, из оцепенения. Она засуетилась, глаза стали совершенно осмысленными. К ней вернулись ее властность и подозрительность.

— Куда поехали? — спросила она придирчиво, снова садясь на стул.

— Делать снимок. И кардиограмму.

— Зачем?

— Затем, что надо.

Но Зинаида так просто сдаваться не собиралась.

— Не пойду, — сказала она.

Доктор спросил нас с Сашей:

— Что делать-то будем?

— Немножечко посижу, и поедем, — предложила Зинаида.

— Вы у нас одна, что ли? Вставайте.

Зинаида позволила себя одеть. Вошедший санитар усадил ее в кресло. Мы едва поспевали за ней, когда он катил ее по коридору. Я увидел в ее глазах страх. Нижняя челюсть зачерпывала из воздуха что-то невидимое. Она больше не играла. Неизвестное еще, но неизбежное зло, что ждало ее в больнице и которое она только теперь стала осознавать, заставило ее окаменеть от ужаса.

— А разве надо снимок? — прошептала она.

— Вы же знаете, — похлопал я ее по руке.

Челюсть снова заходила ходуном, и только через несколько секунд ей удалось произнести:

— Может, не стоит?

— Вы как ребенок, право. Ничего там с вами не сделают.

Она утвердительно покачала головой, но страх в глазах не рассеялся.

— А дома нельзя? — промямлила Зинаида Андреевна.

— Что — «дома»? — засмеялся санитар. — Сделать снимок? А как же. Говорите адрес, мы доставим вам аппарат.

Возле кабинета «ЭХОкардиограмма» она снова заистерила:

— Одна не пойду! Пусть они тоже.

— Нельзя, — буркнул санитар.

На календаре за его спиной было 2 января.

— Руку отпустите-то, — весело цыкнул на нее санитар, когда она попыталась вцепиться в дверной косяк.

Нам с Сашей сказали ждать. Мы сели на скамейку. Я с ужасом понял, что нам нужно о чем-то говорить, но я не мог придумать уместной случаю фразы, кроме: «Так вы существуете, значит? Ну и ну».

Вблизи Сашина эффектность потускнела, на красиво загорелой коже стали заметны внушительные складки, рот оказался сухим, покрытым мелкими трещинами. Жидкие волосы выгорели прядями. Тридцать лет, которые я дал ему с расстояния, при ближайшем рассмотрении превратились в сорок. Зинаидин племянник был похож на покрытого морщинами мальчишку. На лице приковывали внимание очень светлые глаза, диковинные, чуточку бешеные — казалось, что он удивленно таращится. Я пытался вспомнить, что рассказывала мне о нем Зинаида. Не вспоминалось ничего. Сколько лет он прожил в Канаде? Кажется, двадцать. Ничего я о нем не знал, лишь то, что он — выдуманный племянник Зинаиды, фантомный родственник, взлелеянный ею в ее больном сознании для того, чтобы тешить самолюбие. Я думал, для Зинаиды он играет ту же роль, что и трещотка для гремучей змеи. Нам тыкали Сашей в лицо, хвастали им. Мы, в свою очередь, научились закрывать на Сашу глаза, списав его на счет ее слабоумия, одиночества, и как следствие — желания приукрасить действительность. Но вот он сидит рядом со мной, до боли реальный, в вызывающе светлых брюках.

— Кто подпишет согласие на процедуру? — спросила высунувшая голову медсестра.

Я заметил, что Саша опять замялся, и протянул руку:

— Давайте, я. Я опекун.

— Спасибо, — сказал Саша, когда она ушла. — Мне в России пока лучше не светиться, а то следующую визу могут не дать.

— Сына! — в конце коридора появилась расхристанная всклокоченная мать. — Я здесь!

— Я вижу, — сказал я, — не кричи.

Мать заметила, наконец, Сашу и походка ее замедлилась. Подойдя к нам, она опасливо осмотрела его, будто это не человек, а какая-то достопримечательность, и даже обошла полукругом.

— Ишь ты подишь ты, — сказала она, — и правда Саша. Полысел только маленько.

Я, наверное, покраснел. Но Саша только улыбнулся.

— Значит, проведали, что тетушка при смерти, и сразу прискакали к нам из Канады?

— Ма! — попытался я урезонить мать и повернулся к Саше. — Извините ее.

— Все в порядке, — снова улыбнулся Саша. — Я приехал навестить свою мать. Ее могилу. У нее годовщина. Ну и зашел к Зинаиде Андреевне. Она и разволновалась. Не ожидала, я ее не предупредил.

— Да что вы говорите. А не по поводу ли квартирки вы приехали? Посмотреть, не обломится ли вам чего.

— Мама!

— Я ни на что не претендую в плане наследства, — успокоил ее Саша.

— Вот и не претендуйте. Вы это… Вещи если какие из квартиры хотите на память, то пожалуйста. А квартира наша, мы опекуны.

— Мне ничего не нужно! Слушаете ли вы меня? Вы бы постеснялись в больнице о наследстве кричать. Зинаида Андреевна жива вообще-то.

— Ладно, ладно. — Мама стала успокаиваться.

— Я пойду принесу кофе, — дипломатично решил Саша.

— Деликатности тебе не занимать, — заметил я, когда он ушел, — ты вообще, что ли?

— Он, что ли, за ней ухаживал? — зашипела мама. — Он ей памперсы менял? Где он был, вообще? Приехал теперь такой… Жалом водит, не перепадет ли ему чего.

— Он же сказал, что ему ничего не нужно. Приехал материну могилу проведать.

— А ты и поверил. Может, на что-то он и претендует. Нет, ну цирк! Он, оказывается, живой.