Тайна древнего саркофага - Елена Басманова

Многочисленные болельщики, собравшиеся посмотреть на велопробег, событие в размеренной дачной жизни яркое и незаурядное, шумно выражали свою радость: аплодировали, кричали приветствия, подпрыгивали, размахивали руками. У каждого среди велосипедистов имелись свои фавориты, с которыми их связывали дружеские либо родственные связи. Особенно вольно вела себя молодежь, но и те, кто постарше, не пытались скрывать свои чувства и волнение. Первым к финишной ленте приближался Ипполит Прынцаев. Он, низко склонившись над никелированным рулем и бешено вращая педали своего железного коня, не смотрел по сторонам – оставались последние, самые выматывающие метры перед финишем. Обитатели муромцевской дачи оказались в первых рядах болельщиков и теперь открыто ликовали, глядя на напряженное, измученное и вдохновенное лицо лидирующего физкультурника. Зизи и Мура приветственно подняли руки вверх и восторженно в унисон скандировали: «Прын-цаев! Прын-цаев!» Даже всегда спокойная Брунгильда позволила себе крикнуть – правда, один раз и не очень громко – поощряющее «быстрей!». Граф Сантамери смотрел на финишную прямую циклодрома со сдержанным одобрением Елизавету Викентьевну и тетушку Полину также охватило азартное сопереживание, и они, радостно смеясь, переводили взгляды с Прынцаева на свою счастливую молодежь.

Мура жалела только о том, что они не догадались захватить с собой чудесную сирень из сада, чтобы вручить ее счастливому победителю. Именно Прынцаев разорвал финишную ленту и оказался в объятьях своих коллег из организационного комитета. А барышни уже бежали к нему. Сейчас Мура совсем забыла обо всех таинственных событиях и записках, даже о той, что выпала из кармана Пети Родосского перед стартом.

Она много размышляла о странной бумажке, пока они ждали появления лидеров велопробега. Особенно тревожили Муру последние три слова. «Теодор Сигизмунд Дюпре» – инициалы складывались в загадочную аббревиатуру «ТСД». Те же три буквы начертаны и на листке с цифрами и латинскими знаками, который был спрятан внутри суковатой палки, из-за которой кто-то стрелял по собаке. Какая связь между таинственными буквами на Псалтыри, на листке из тайника, на только что подобранной ею бумажке, выпавшей из Петиного кармана?

И потом, в записке есть м другие настораживающие указания. Что значит – «срок 3 дня»? Что значит – «при транспортировке безопасен»? Что значит – «инструкция приложена»? Неужели Петя связан с террористами? Похоже, что речь идет о каком-то взрывчатом веществе. Недаром студент оправдывал действия Веры Засулич. И Прынцаев называл Петю прекрасным практиком. Почему Прынцаев предупреждал, чтобы не пускали на дачу изготовителей динамита? Он имел в виду Петю?

Мура вспомнила и другие свои подозрения – мысль о том, что юноша мог похитить Псалтырь из их дома. А также то, что возле саркофага Гомера вертелся какой-то приезжий белобрысый студент – по словам сторожа, хромающий... Не Петя ли? Мура знала, что террористы оправдывают свои действия ненавистью к эксплуататорам, каковыми являются все богатые люди. Им все равно, в кого стрелять и что взрывать. Неужели и Петя такой же?

Но мысли, мучавшие ее во время велопробега, теперь отошли куда-то далеко-далеко. Случилось непредвиденное. Петя Родосский потерялся. К финишу он так и не пришел. Полина Тихоновна опасалась, что он упал и теперь лежит где-нибудь со сломанной ногой под велосипедом и нуждается в срочной медицинской помощи.

– Не стоило ему перетруждать поврежденную ногу и принимать участие в велопробеге, – беспокоилась она. Но на вопросы, что же за травма у Пети, она не отвечала, а только тяжело вздыхала. Барышни примолкли. Сантамери выказал готовность отправиться за мотором и проехать по трассе в поисках незадачливого студента.

– Не получится. Мотор там не проедет. Скорее всего, – махнул рукой Прынцаев, – он объявится позже. Где-нибудь сошел с дистанции. Идет пешком – и не на финиш, а куда-нибудь подальше от людских глаз, чтобы не позориться. Мало тренировался. Надеялся на свою молодость и выносливость. Напрасно. Одного этого недостаточно.

Чтобы проверить свои предположения, Ипполит Прынцаев стал допрашивать остальных участников соревнований, кто и когда видел Петю в последний раз. Худшие опасения не подтвердились. Петя, шедший в велопробеге среди безнадежно отставших, перед последним поворотом свернул к станции – это сообщили и два участника пробега, и несколько зрителей. Петино исчезновение с дистанции наблюдал и корреспондент редакции журнала «Самокат», под эгидой которого проходили соревнования.

Дачники успокоились. Лишь Полина Тихоновна переживала, что сейчас Петя находится в тяжелом душевном состоянии и нуждается в поддержке. Но, обсудив ситуацию, компания решила не дразнить сбежавшего велосипедиста своим сочувствием и дать ему возможность в одиночестве зализать раны самолюбия.

– Схожу к нему позднее и приведу к вам на дачу, – обещал довольный Прынцаев, уже обсохший и переодетый в цивильный костюм, но не расставшийся с лавровым венком, увенчавшим его чело. Железный конь стоял рядом с ним, прислоненный к высокой толстоствольной березе.

Веселая компания, окружив горделивого Прынцаева, чувствующего себя настоящим героем, возвращалась на дачу.

Спутники победителя охотно выслушивали его рассуждения о преодоленных спусках и подъемах, о достоинствах его «Энфилъда», о преимуществах его скакуна перед велосипедами фирм «Рудж», «Кливленд», «Ремблер», «Клемаи». Прынцаев отметил, что Брунгильда – без явно выраженного неудовольствия! – отнеслась к рассказу о первой женщине, получившей в 1895 году билет на право ездить на велосипеде, о некоей госпоже Лащеевой и о госпоже Коценецкой, недавно отправившейся в четырехтысячеверстное круговое путешествие по Западной России. По спокойно-безмятежному лицу Брунгильды чемпион понял, что следовать примеру выдающейся велосипедистки она и не собирается. У Зизи словоохотливый Прынцаев вызывал весьма заметный интерес, и вслед за ним она повторяла своим звучным голосом слова Пьера де Кубертена: «О, спорт, ты – радость!» Увы, Ипполит Прынцаев смотрел больше не на обворожительную Зизи, а на просветленно-бесстрастную Брунгильду, шедшую рядом с графом.

Впрочем, чрезмерную болтливость ассистенту профессора Муромцева прощали: все понимали, какой для него сегодня важный день, какое у него праздничное настроение. Его ликование передавалось всем – даже молчаливому Сантамери, даже Елизавете Викентьевне и Полине Тихоновне, не избавившихся от легкой тревоги о Пете. Но ни у кого из них не было никаких дурных предчувствий – только у Муры.