Сокровище храма - Эльетт Абекассис

А вместо этого мое желание, словно рана, раздирало легкие изнутри, пожирало меня, а моя любовь была подобна открытой ране, которую ничем не излечить. Я же сам был болен любовью, болен до конца дней своих. Разве не сохранил я свое сердце невинным, чтобы разделить его с ней? Чем больше я смотрел на нее, тем больше в нее всматривался, моему взору была подвластна вся ее глубина, и тем больше я чувствовал ту неразумную, иррациональную силу, которая толкала меня к ней словно по закону притяжения, называемого желанием.

Ах, сказал я себе, если бы только… Если бы только она была еврейкой. Находясь в двух шагах, я просто протянул бы руку, и она бы придвинулась. Она приоткрыла бы губы, готовая к поцелую. И я поцеловал бы ее верхнюю губу, а потом провалился бы в бесконечность; ведь сказано: пусть целует он поцелуями своих уст.

Мы бы сблизились и поцеловались по влечению любви, мы соединились бы в любви, а ее кожа, даря высшую ласку, служила бы источником Познания. Вот так.

И сама кожа ее была бы лаской, а ласка была бы крепка, как вино, дающее радость и веселье. И ее кожа была бы лаской, лаской драгоценной, сильнее вина; любовь ее плоти укрепила бы мою душу, отданную наконец-то ее молодости. И она целовала бы меня своими устами, опоила бы ласками, лучшими, чем вино, одурманила бы кружащими голову ароматами. Мускус, нард и шафран; в ней таились семь поцелуев, которые стали бы семью ступенями, а так как поцелуев было семь, то каждый был бы ступенью, как поцелуи Иакова; ибо сказано: в семи словах заключены его поцелуи.

Лампы под потолком засветились бы подобно небесным светилам и сверкали бы лучистым светом; да будет так.

Ах, сказал я себе, я пошел бы за ней повсюду, я бы жил, где она, я встречал бы ее, протягивал бы ей руку; и все это ради того, чтобы вновь видеть ее, встречать, обнимать по подобию «Алеф»; в чем ее секрет — в огне или в умиротворяющем запахе. И «Алеф» — это была она, мягкий свет, спокойное пламя, секрет всех секретов.

Ах, сказал я себе, я смешаю священный запах ее кожи с моим и, обезумев от счастья и волнения, наконец-то познаю себя, потому что буду в ней, а она во мне, и так мы соединимся.

Ах, сказал я себе. Но это вздыхала моя душа.

Когда я проснулся, уже рассвело. Джейн смущенно смотрела на меня.

— Ты все это время работала? — недоверчиво спросил я.

Она наклонила голову.

— Да. Я искала информацию о тамплиерах. Это странно, Ари, вы до странности похожи.

— Вы? — удивился я. — О ком ты говоришь?

— О тамплиерах и ессеях. У вас два явно противоречивых идеала существования: монах и воин. У вас во многом схожие правила, которым вы подчиняетесь беспрекословно, вы желаете быть первыми, не зная границ и полумер. У вас одна и та же цель: отстроить Храм. Все это не может быть игрой случая.

— А, понятно. Кошка сказал, что тамплиеры неизбежно должны были познакомиться с правилами ессеев, и ты тоже так думаешь.

— Вне всякого сомнения.

— Но могли ли они познакомиться с обычаем жертвоприношения ко дню Страшного Суда?

Она вдруг встала, одернула куртку.

— Думаю, да.

* * *

Когда я припарковал машину возле дома у Брансионских ворот, было около четырех утра. Вокруг — ни души. Город еще спал в черном безмолвии. Мы толкнули тяжелую деревянную дверь. Снова оказались в коридоре, который привел в зал, где находился Серебряный свиток. Там мы выждали несколько минут: сигнала тревоги не было.

Джейн вынула из кармана фонарик, обшарила зал тонким лучом.

Нам предстояла довольно-таки неприятная процедура: похитить Серебряный свиток, а прежде — вскрыть стекло тяжелого буфета, где мы его видели накануне. Джейн оделась соответствующим образом, на ней была плотная черная куртка, плотно облегавшие ноги черные колготки и мягкие кроссовки. Она на цыпочках приблизилась к буфету, открыла его, взяла деревянную шкатулку, а я подал ей клещи из нашего воровского инструмента. Вскрыв шкатулку, она без дрожи схватила свиток и сразу протянула мне. Я взял его, осторожно завернув в приготовленную тряпку.

В этот момент в тишине послышались гулкие тяжелые шаги: кто-то шел по лестнице. Мы едва успели спрятаться. Человек, вошедший в зал, оказался содержателем того самого кабачка, где мы до этого ужинали. В одной руке он держал меч тамплиеров, в другой — разящее копье ангелов. Оно имело форму

«Зайн», седьмая буква алфавита, буква битвы и силы, мощи, необходимой, чтобы бороться за жизнь.