Вор - Андрей Константинов

— При чем тут Хрущев? — начал заводиться Колбасов. — Что ты мне зубы заговариваешь? Где картина?!

— Вы меня извините, начальник, — покачал головой Барон, — но я хоть и старый совсем стал, а разговор наш последний хорошо помню… И не было меж нами такого уговору, чтобы я за больничку и газеты вам картину сдавал… Дело было не так. Речь шла о том, что если вы со своей стороны два этих пустяка для меня делаете, то мы разговор продолжим, нет — закрываем тему навсегда… Я за свои слова всегда ответить мог, поэтому разговаривать на интересующую вас тему готов…

Колбасов несколько раз прокатил желваки по скулам и, сунув руки в карманы брюк, начал говорить негромко, но с явной угрозой:

— Слушай, Михеев… Хватит ваньку валять! Давай лучше по-хорошему и по-честному! Больница — она ведь очень быстро опять в Кресты превратиться может… И пойдешь в крытку как симулянт, понял?! Не надо со мной шутить! Не советую!!

— А я вовсе и не шучу, — пожал плечами Юрий Александрович. — С чего вы взяли, начальник? «Эгина» вам нужна? Нужна… Я это понял. Тайник мой я вам назову — найдете его быстро, он недалеко от Питера, из центра на машине за час доехать можно…

— Где? — подался вперед Владимир Николаевич, горящий взгляд которого показывал, что он не только ехать — на своих двоих бежать туда готов.

— В надежном месте, — спокойно ответил старик. — И я вам его назову. Только у меня два условия.

— Какие? — Колбасов нервно облизнул усы и ощерился. — Ты, Михеев, надеюсь, понимаешь, что я не Господь Бог и не…

— Не волнуйтесь, начальник, — махнул рукой Барон, — Я не собираюсь выставлять вам что-то невыполнимое. Все реально и конкретно. При желании в три дня управиться можно… А желание у вас, по-моему, есть, не так ли?

— Так ли, так ли, — раздраженно кивнул опер. — Чего ты хочешь? Говори, не тяни кота за яйца.

— Первое. — Юрий Александрович устроился на стуле поудобнее и сцепил пальцы на колене. — Дело мое вы закрываете вчистую и меня выпускаете…

— Слушай, ну что мы воду в ступе толчем?! — Колбасов от возмущения даже чуть не подпрыгнул на месте. — Я ж тебе уже говорил: сдашь «Эгину» — считай, что ты на воле… Ты что, мне не веришь?

— Вера — это нравственная категория, начальник, — уклончиво ответил Барон. — Не будем об этом. По-всякому бывает. Одно дело, когда интерес в человеке есть — тогда ему и горы золотые пообещать можно, а когда интерес удовлетворен — тогда у многих память слабеет…

— Да я… — начал было Колбасов, но старик перебил его:

— Так вот, чтобы память вас не подвела, я хочу о себе статью в газете увидеть. Большую статью. Скажем, это может быть интервью или очерк там… В конце концов, жизнь у меня была долгая и интересная, почему бы про меня и не написать? У нас в газетах про каких только мудаков не пишут, что плохого будет, если о нормальном человеке расскажут?

— Это ты-то нормальный?! — Колбасов явно развеселился и даже хлопнул себя ладонями по ляжкам. — Михеев, ты же вор! Что про тебя писать?

— Профессия может быть какой угодно, — упрямо сжал губы Барон. — Важно — какой человек… А мне никто никогда никакого блядства предъявить не мог… Что же касается рода моих занятий, то я вам так скажу, начальник: дело мое было поинтереснее многих, а нравственных аспектов мы затрагивать не будем… У нас самые главные воры наверху сидят, и вы это не хуже меня знаете. А я никогда ни одной копейки у простого труженика не взял. Да и насосы, что от меня пострадали, ненадолго беднели… Опер фыркнул и покрутил головой.

— Ага, тебя послушать, так ты у нас прям Робин Гуд какой-то… Тебе что, славы захотелось? Ну ты даешь, Саныч, ей-богу, не ожидал…

Юрий Александрович с удовлетворением отметил, что первая реакция Колбасова на просьбу о встрече с журналистом была вполне положительной, опер явно не заподозрил подвоха, он просто потешался над «тщеславным» старым вором, и Барон решил ему немного подыграть: скроил труднопередаваемое выражение на лице, дескать, задела за живое насмешка:

— Славы или не славы, а и мне есть что рассказать людям… Мне жить-то осталось… Могу я напоследок хоть память о себе оставить?

— На нас небось жаловаться будешь?… — Владимир Николаевич заломил бровь и прищурился. — Дескать, менты поганые тебя, невинного, в темницу заточили? На помощь прессы надеешься? Юрий Александрович вздернул подбородок и сузил глаза.

— Я всю жизнь надеялся только на самого себя! И жаловаться тоже не в моих привычках, с кем надо — сам разбирался, начальничек…

Желтоватые стариковские глаза смотрели на опера так люто, что Колбасов вдруг с удивлением ощутил легкую дрожь, пробежавшую вдоль хребта. Владимир Николаевич повел плечами, стряхивая наваждение (показалось ему на мгновение, что дикий лесной зверь-оборотень на него глядит), и с неестественным смешком спросил:

— Да ты никак грозишься, Михеев?

— Куда мне… — опустил взгляд в пол Барон. Перед опером снова сидел усталый, больной старик. Чего такого бояться: ткни его кулаком посильнее — развалится… Вор зашелся в кашле и только через минуту, когда жуткий клекот в его груди унялся, смог продолжить разговор. — Так вот — я даю большое интервью, расскажу, как оно интересно в лагерях сидеть было… А потом вы, начальничек, тоже пару слов про меня журналисту скажете…

— Каких слов? — удивился Колбасов.

— Самых обыкновенных, — усмехнулся Юрий Александрович. — Скажите, что я действительно старый вор, неоднократно судимый, особо опасный рецидивист, ну и прочую бодягу, не мне вас учить… А в конце добавите, что на этот раз Барон залетел в тюрьму ну не то чтобы случайно, но, так сказать, не окончательно… Что вина моя не доказана и что, вполне возможно, доказана не будет, потому что много спорных моментов… И что любого другого человека при имевших место обстоятельствах никто задерживать, а уж тем более арестовывать не стал бы… Что меня закрыли с учетом биографии и в связи с отсутствием питерской прописки — следователь при таком раскладе никак не мог меня на подписку о невыезде посадить… И что есть информация о том, что я все-таки завязал и в последний год по крайней мере жизнь веду тихую и добропорядочную. В общем, что-нибудь в этом роде… И вот если вы это скажете, начальник, и если статью в газете напечатают — вот тогда я вам и назову свой отстойничек… Потому что у меня тогда больше гарантий будет, что вы свои обещания насчет воли выполните… Вот так. Как придете ко мне утром с газеткой, в которой статья про меня, так я вам и называю место…

Владимир Николаевич выслушал старика молча, потом удивленно покрутил головой и даже присвистнул.

— А ты, оказывается, комбинатор, дедуля… Вон чего выдумал… Не ожидал…

— Не дурнее других. — Барон упрямо поджал губы и продолжил: — Да, и с любым, с первым попавшимся журналистом я разговаривать не буду…

— Ну, естественно, — ернически развел руки Колбасов. — Ты же у нас особа коронованная… Прикажете из Москвы для интервью с вами товарища Познера высвистать, ваше величество?