Конец ордена - Вадим Сухачевский

К холодным закускам не притронулись аж семеро. Много!.. Нет, француз и финн все-таки выпили минеральной воды – стало быть, их можно исключить. Вероятнее всего, просто блюда не понравились.

Итого – пятеро. Тоже многовато. Нужен-то был всего-навсего один.

Во все, что тут сейчас подавалось, даже в минеральную воду, Вьюн сегодня утром подсыпал совсем немножечко мышьяка, отравить человека такой дозой невозможно, разве что доставить на один день мелкое неудобство. Но магистр мышьяк распознает тотчас же, у него, Виктор Арнольдович давно о том слышал, есть особый перстень, который сразу изменит цвет вблизи даже крохотных крупиц яда, поэтому уж он-то не притронется ни к чему.

После подачи горячих блюд таких, не притронувшихся, осталось лишь двое – худощавый пожилой итальянец и толстая, тоже немолодая, нарумяненная финка.

Выходит, итальянец… Впрочем, и финку сбрасывать со счета нельзя, с магистра станется и в женщину обрядиться. Двое – это тоже было несколько многовато, но уже вполне терпимо… Да и скорее всего, конечно, итальянец: финка может не есть оттого, что фигуру блюдет, а у этого с фигурой все в порядке.

Проверить, однако, необходимо было обоих и сделать это по-быстрому, пока они еще сидят за столами.

Нынче от того же Головчухина он получил список, в котором значилось, кто из иностранцев в каком номере поселился. Дежурные на двух этажах, где иностранцы разместились, в течение ближайших пятнадцати минут будут отсутствовать – снова Головчухина работа; как он того сумел добиться, пускай его секретом останется. Виктор Арнольдович сначала поднялся на четвертый этаж, где проживал итальянец, незамеченный, проскользнул по коридору и быстро открыл отмычкой нужную дверь.

Из паспорта, оставленного в номере, Виктор Арнольдович узнал, что данный господин, являясь гражданином Италии, носит совсем не итальянскую фамилию Рубинштейн и имя Моше. Лежавшая на столике книга Талмуда и куча религиозных журналов свидетельствовала о том, что более правоверного иудея, чем сей господин Рубинштейн, нелегко сыскать. Серебряков тщательно осмотрел все его вещи, но никакого намека на то, что постоялец как-либо причастен к Ордену, не обнаружил. Впрочем, и магистр тоже едва ли оставил бы какую-нибудь зацепку, которая дала бы понять, что это он. А вот религиозная правоверность господина Рубинштейна частично снимала с него подозрения. Виктор Арнольдович вспомнил, что там, в ресторане, на столе стояли бутылки с Можайским молоком, и итальянцы, сидевшие по обе стороны от Рубинштейна, с удовольствием это молоко пили. Какой же правоверный иудей притронется к пище, если на столе соседствует мясное и молочное?

Теперь вероятность того, что он и есть магистр, сильно уменьшилась. Что это было, хитрость магистра или изъян в столь тщательно вроде бы продуманной им, Серебряковым, цепи? Если бы не ваши религиозные пристрастия, господин Рубинштейн, то лежать бы вам через некоторое время на московском асфальте. А теперь…

Впрочем, есть еще финка…

Спустя пару минут Виктор Арнольдович был в ее номере. Тут густо пахло дамской парфюмерией, в шкафу висели дамские платья и на полках лежали многочисленные лифчики. Обложки всех журналов, какие он увидел, были украшены фотографиями кур. Что ж, делегация из Финляндии как раз и прибыла на конференцию по куроводству.

Один-единственный предмет мог указать на то, что это действительно магистр, и уж он-то, сей предмет, в таком случае, надо полагать, спрятан как следует.

В чемоданах Серебряков и искать не стал – слишком было бы просто. Он хорошенько огляделся. Где бы спрятал этот предмет на месте магистра он сам?

Да, пожалуй, здесь. Коробка с духами не распакованная, в такую горничные заглядывать не станут. Ну-ка… А ведь целлофан вскрывали, а потом снова клеем заклеивали. Вот и тюбик с клеем рядышком лежит. Виктор Арнольдович тоже осторожно вскрыл целлофан…

Точно! Вот она! Миниатюрная электробритва! Все сразу стало на свои места!

Однако, уже обжегшись на Рубинштейне, Серебряков для очистки совести все-таки открыл бритву и заглянул в нее. Вдруг эта всамделишная финка, которая просто возит бритву, чтобы, скажем, брить себе ноги, и так этого стесняется, что хитроумно прячет ее от посторонних глаз?..

Нет, там была жесткая, черная мужская щетина!

Виктор Арнольдович быстро упаковал бритву обратно, в коробку из-под духов, и поспешил покинуть номер.

Спустя несколько минут он, никем не замеченный, вышел из гостиницы (про потайной выход узнал от Головчухина), сел в троллейбус, отъехал на две остановки и там пересел в машину. Это была не его приметная "Волга", а старенький, не привлекавший лишнего внимания "Москвич". Сосед по дому уехал в командировку, и Виктор Арнольдович нынче увел его машину из гаража, не преминув для добавочной безопасности заменить номера.

Вначале он заехал в глухой тупик, там открыл небольшой чемоданчик и из деталей быстро собрал то, что ему требовалось. Это была изготовленная им в прошлом году собственноручно духовая винтовка с оптическим прицелом, стрелявшая крохотными иголками, пропитанными ядом кураре. Метров на сто эта винтовка стреляла без промаха. Затем он подогнал "Москвич" к гостинице и, остановившись в неприметном месте, откуда тем не менее хорошо просматривался главный вход, стал ждать.

Через полчаса вышла делегация Франции. Затем Италии, с господином Рубинштейном, шагавшим впереди. Знал бы он, жертвой какой непоправимой ошибки едва не стал из-за приверженности заветам отцов своей веры!..

Наконец в гордом одиночестве появилась толстая финка. Серебряков взял ружье и прицелился. Решил, что самое надежное – дождаться, когда она будет проходить мимо вон той афишной тумбы. Успел подумать: большой сюрприз ожидает нынче санитаров одного из московских моргов, когда разденут труп куроводки из дружественной, как говорит Афанасий, "Хвинландии"…

Но что это?!.. Несколько шагов не доходя до тумбы, как-то неестественно вдруг оступилась…

Боже, да какой там "оступилась", когда лежит неподвижно, а из головы фонтаном бьет кровь!

Стреляли из гостиницы – это Виктор Арнольдович машинально определил по направлению падения. Но – кто, кто?! Неужели Колобуил?!..

А кто ж еще?..

Однако же – как тот сумел выследить? Да и главное-то – зачем?!.. Он почувствовал себя так же беспомощно, как однажды в детстве, когда его, купавшегося в речке, вдруг закрутило в омуте.

Виктор Арнольдович с трудом встряхнулся от этого состояния. Оставаться на месте больше нельзя: через минуту здесь будет милиции – не продохнуть. В считанные секунды он разобрал и спрятал в чемодан свою оказавшуюся ненужной духовую винтовку, затем поспешно дал газ и, выжимая из "Москвичонка" все его хилые лошадиные силы, устремился прочь от гостиницы.

Все было как во сне, в каком-то глупом, бессмысленном сне. Мозг уже устал от непостижимой логики сна и из последних сил тужился уговорить себя: "Невозможно! Это всего лишь сон! Такого не может быть!.."