Топор - Дональд Уэстлейк

«Мы можем догадаться», — говорю я. «У Билли это в первый раз. Я хотел бы поговорить с ним сейчас».

«Мистер Девор, — говорит он, — это было шоком для вас, я знаю, но, пожалуйста, поверьте мне, я часто сталкивался с подобными вещами, и никто не хочет преследовать вашего сына или усложнять жизнь еще больше, чем она уже есть у кого-либо. Мы просто хотим во всем этом разобраться, вот и все».

«Я хотел бы поговорить со своим сыном», — говорю я.

«Очень скоро», — обещает он и поворачивается обратно к Марджори. «Более благодатная почва, чем я», — думает он и говорит: «Я надеюсь, ты убедишь Билли во всем признаться. Просто сними это с его груди, оставь все это позади, и тогда вся семья сможет вернуться к нормальной жизни».

Я наблюдаю за ним, и я слушаю его, и теперь я знаю его. Он мой враг. Билли для него не человек, никто из нас не человек для таких, как он, мы все просто бумажная волокита, раздражающая бумажная волокита, и им абсолютно все равно, что случится с вовлеченными в это людьми, пока их бумажная волокита аккуратная. Он мой враг, и он враг Билли, и теперь мы знаем, что делать с врагами. Мы не потакаем нашим врагам.

Я всегда верил, что я, моя семья, мой дом, мое имущество, мой район и мой мир — это именно то, что должна защищать полиция. Все, кого я знаю, верят в это, это еще одна часть жизни посередине. Но теперь я понимаю, что они здесь вовсе не ради нас, они здесь ради самих себя. Это их повестка дня. Они такие же, как и все мы, они здесь сами за себя, и им нельзя доверять.

Марджори поняла, о чем я говорил, и она вызывает у детектива меньше сочувствия, чем раньше, и он быстро понимает, что потерял ее, поэтому достает бланки. Неизбежные бланки. Однако, прежде чем он приступает к их заполнению, Марджори спрашивает: «Можем мы забрать Билли с собой домой?»

«Боюсь, не сегодня вечером», — говорит он, и этот сукин сын великолепно имитирует искренность. «Утром, — говорит он, — Билли предстанет перед судьей, и ваш адвокат может попросить освободить его под вашу опеку, и я уверен, что судья согласится с этим».

«Но не сегодня вечером», — говорит Марджори.

Взглянув на часы, детектив пытается улыбнуться и говорит: «Миссис Девор, вечер все равно почти закончился».

«Он никогда раньше не был в тюрьме», — говорит Марджори.

О, пожалуйста, какое дело этому существу? Он все время в тюрьме. Я говорю: «У вас там есть какие-то бланки? Прежде чем я увижу своего сына?»

«Это не займет и минуты», — говорит он.

Все те же вопросы, обычная чушь. Конечно, в нем есть один острый вопрос: «А где вы работаете, мистер Девор?»

«Я безработный», — говорю я.

Он поднимает глаза от анкеты. «Надолго ли, мистер Девор?»

«Примерно два года».

«А где ты работал до этого?»

«Я был менеджером по производству в Halcyon Mills, что в Риде».

«О, это та компания, которая обанкротилась?»

«Они не разорились», — говорю я. «Они объединились, объединились две компании. Наше подразделение было перенесено в канадский филиал. Они не взяли с собой ни одного сотрудника из США».

«Как долго ты там был?» Теперь его сочувствие кажется почти настоящим.

«В фирме двадцать лет».

«Тебя сократили, да?»

«Это верно».

«Много чего происходит вокруг», — предполагает он.

Я говорю: «Думаю, это не твое дело».

Он смеется, немного застенчиво. «О, ну, преступность», — говорит он. «Растущая индустрия».

«Интересно, почему», — говорю я.

* * *

«Не думаю, что я когда-либо видела их раньше», — шепчет мне Марджори, когда мы следуем за детективом по коридору из бетонных блоков к тому месту, где сейчас находится Билли.

Я раздражителен, сдерживаю себя. Я сердито хмурюсь на Марджори, не желая путаницы в этом вопросе, желая ясности, и спрашиваю: «Ты никогда не видела кого раньше?»

«Родители», — говорит она и бросает на меня свой собственный удивленный взгляд. «Берк, они сидели там, в большой комнате, когда мы вошли. Разве ты их не видел? Они, должно быть, родители другого мальчика.»

«Я их не заметил», — говорю я. Я сосредоточен, Билли — моя забота.

«Они выглядели испуганными», — говорит она.

«Они должны», — говорю я.

В холле за столом сидит полицейский в форме. Он видит, что мы приближаемся, и встает, чтобы отпереть желтую металлическую дверь. Все желтое, бледно-желтое. Я полагаю, сейчас должна быть весна.

Детектив говорит: «Если бы вы могли подождать пять-десять минут, хорошо? Утром он будет дома, тогда вы сможете говорить по большей части».

«Спасибо», — говорит Марджори.

Полицейский придерживает дверь открытой. Мы заходим, Марджори первой, и, когда я прохожу мимо, полицейский говорит: «Постучи, когда захочешь выйти».

«Хорошо», — говорю я, думая, что это не так просто.

Это камера, Боже мой. Я думал, это будет комната для свиданий или что-то в этом роде, но, полагаю, в таких маленьких казармах для солдат штата, как эта, нельзя ожидать очень сложной обстановки. Тем не менее, это шок. Это камера, и мы в ней с Билли.

Он сидел на раскладушке, но теперь он стоит. Есть только раскладушка, прикрепленная к стене, и стул, прикрепленный к полу, и унитаз без сиденья. Это все, что здесь есть.

Билли в носках, ремня на нем нет. Судя по отечности его лица, я бы сказал, что он плакал, но сейчас он не плачет. У него замкнутый, избитый, оборонительный, угрюмый вид. Он замкнулся в себе, и я не могу сказать, что виню его.

Я позволяю Марджори зайти первой, спрашиваю, как у него дела, уверяю, что она его любит, что все будет в порядке. Слава Богу, она не говорит об ограблении.

Я позволяю ей немного помолчать, а потом говорю: «Билли».

Он смотрит на меня, опустив голову, трогательно смущенный и вызывающий, почти противостоящий мне. Марджори отступает назад, с побелевшим лицом, наблюдая за мной, не зная, что я собираюсь делать.

Я говорю: «Билли, мы не одни». Я показываю на свое ухо, а затем указываю на стены. Я сохраняю невозмутимое выражение лица.

Он моргает, ожидая от меня почти чего угодно другого: взаимных обвинений, брани, слез, возможно, жалости к себе. Он оглядывает стены, и затем я вижу, как он пытается собраться с силами, пытается быть восприимчивым и бдительным, а не замкнутым и упрямым, и он кивает мне и ждет.