Окончательная реальность - Вильгельм Зон

– Мы не плодим, а только изучаем существующие.

– А, не важно! Давай выпьем. Бондаренко начал пьянеть. Я, кажется, тоже.

– А вот скажи, чем конкретно занимается лаборатория? – Мой язык заплетался.

– Я же сказал. Каббалой! При помощи каббалистических методов мы, правда, не из глины, а из песка создаем искусственный интеллект.

– Почему из песка?

– Кремний – основа всех микропроцессоров. Интегральная схема формируется на маленьком кристалле кремния, на песчинке. Кремний – отличный полупроводник. Его электрическая проводимость больше, чем у диэлектриков, но, к сожалению, меньше, чем у металлов.

– А почему всем заправляет Курчатов из Готенбурга?

– Понимаешь, мы делаем мозги. А голем должен иметь и тело тоже. Где остальные лаборатории и чем занимаются, никто ничего не знает, только слухи. Говорят, конечности делают из особых сплавов на «Запорожстали». Я слышал, доктор Пернатт из Праги работает над слуховым аппаратом.

– Но почему центр в этой дыре, в Готенбурге, а не в Берлине, например?

– Еще бы спросил, почему не в Геттингене, под носом у Гейзенберга. В Берлине заправляют фиолетовые, а может, и ультрафиолетовые, есть, правда, еще несколько голубых, но это так, к слову. Знаешь, почему существует государство Израиль?

– Потому что Геринг дал на это согласие.

– Правильно. А почему он дал на это согласие? Потому что заключил сделку. Мир с евреями в обмен на кое-какие знания, которые теперь лежат в основе нашего проекта. Геринг всегда тяготел к оранжевым. Можно сказать, он совершил в Рейхе оранжевую революцию. Когда его убрали…

– Убрали?!

– Не сомневаюсь. Так вот, когда его убрали, фиолетовые быстро закрутили гайки. Те, кто курируют наш проект в Берлине, слишком хорошо понимают, что лучше держать центр управления подальше от ястребов-ядерщиков из Геттингена, поближе к Вене и Праге, где другие традиции, поближе к Москве, наконец. Выбрали Готенбург. В коридоре как будто загрохотали железные цепи.

– Пора собираться, поздно уже, – сказал я, выпивая последнюю рюмку.

– Да, надо освобождать помещение, – согласился Бондаренко. – Все, что я говорил, держи при себе. Понял?

– Понял. Мы вышли во двор, затем на улицу. Начинало темнеть. Бондаренко объяснил, где мы находимся.

– Налево по переулку, потом через парк попадаешь прямо к яузской стене – там делать нечего. Направо, минут пятнадцать бодрым шагом, и Лермонтовская площадь. Метро – езжай куда хочешь. За спиной – дорога к трем вокзалам – не место для прогулок. Если уж гулять – иди вперед, через Садовое кольцо, там бульвары, Лубянка, Кремль. Мы двинулись к метро. Чем ближе к Лермонтовской, тем грязнее. Битые бутылки, рваные газеты, вонючие тряпки. Я взглянул на небо. Московское ночное небо – очень странного цвета. Невозможно понять, чего в нем больше – красного или фиолетового. Вышли на площадь. У пивных палаток толпились закончившие трудный день работяги. Многие сидели на пыльных лавках, с удовольствием посасывая пиво, кто-то растянулся на траве или асфальте и, похоже, спал. Чуть поодаль в сквере под фонарями расположились старьевщики, торговавшие с лотков.

– Пойдем, посмотрим! Может, познакомлю кое с кем, – сказал Бондаренко и потащил меня через дорогу.

На деревянных лотках лежали бесполезные вещи: жестяные пионерские горны, пожелтевшие картинки со странно расположенными солдатами, сковородки и утюги, связки заржавленных шпор и прочий хлам. Иногда можно было заметить что-то интересное – старую икону или орден Боевого Красного Знамени.

– Взгляни, – Бондаренко кивнул в сторону усатого и косматого старьевщика. Подвижное лицо с крупными птичьими глазами и семитским носом.

– Вассертрум, продает списанные из библиотек старые книжки. Твой коллега, между прочим, работал в Тарту, основал там кружок «Школа по изучению знаковых систем». Исследовал феномен воздействия литературы на жизнь и формирование человеческой судьбы и вдруг – бац, сам стал объектом воздействия. В какой-то статье занялся сопоставлением текстов мемуаров Геринга и Гиммлера и, надо же, сделал вывод о наличии лжи в этих текстах. Привел ряд доказательств, плюс намекнул на потаенное содержание, а именно на то, что Гитлер был убит. Всё. Семиотическую школу в Тарту разогнали, его выставили. Приехал к нам в лабораторию, пытался устроиться хоть дворником.

– И?..

– Не видишь? Торгует никому не нужными словарями и справочниками. Но… есть кое-что еще… Бондаренко двинулся к старьевщику.

– Юрий Михайлович! Дорогой, здравствуйте. Разрешите представить: Вильгельм, наш новый сотрудник. Машинным переводом занимается. Вассертрум заулыбался.

– Юрий Михайлович, что бы такое нашему другу предложить почитать?

– Ну вот. Легенды и мифы Древней Греции, например. Гоголь. Юморок. По специальности есть, литературоведение. Правда, только машинописные копии. Я взглянул на стопку самодельных брошюр – «Пути развития русской литературы преддекабристского периода», «Скандал как сюжетообразующее у Достоевского», «Комплекс новых идей – кибернетика, структурализм, машинный перевод».

– Можно купить? – спросил я. – И еще «Евгения Онегина» с комментариями Вассертрума.

– Конечно, конечно, молодой человек! Спасибо! Очень рад, – разволновался старьевщик.

– А есть что-нибудь с Востока? – заговорщицки поинтересовался Бондаренко. – Новенькое?

Вассертрум оглянулся и тихо сказал:

– Новенького, к сожалению, ничего нет, но скоро будет. Есть кое-что из старенького, только – объемная вещь, на любителя.

– И что же?

– «Тихий Дон» Шолохова, – шепнул Вассертрум.

– Про казаков, что ли? – скривился Бондаренко. – Это не для меня. Может, Вильгельм возьмет. Ты же из тех мест. Тебе, наверное, интересно.

– Вы с Дона? Мне показалось, что Вассертрум не слишком удивился.

– Нет, из Готенбурга, но служил на Дону. А что это за книга – «Тихий Дон»? Я не слышал.

– Не удивительно. Интересная книга, но коммунистической ориентации. Не издавалась после войны даже на Востоке, а у нас, в Европе, и говорить нечего. Сажать за нее не станут, но уволят в два счета. Так что если будете брать – поаккуратнее.

– Сколько? – спросил я.

– Шестьдесят, – ответил Вассертрум и полез под прилавок.

* * *

Бондаренко подвел меня к причудливому арочному входу на станцию метро «Лермонтовская». Мне впервые предстояло спуститься в знаменитую московскую подземку. Утром до лаборатории я добирался от Курского на такси, боясь заблудиться в жутком хитросплетении приграничных переулков, обозначенных на моей карте. Бросив двадцатикопеечную монету в механический турникет и спустившись вниз на эскалаторе, мы очутились в странном зале с богато украшенными лепными потолками. Продолжать движение вглубь, в пугающие недра, или броситься обратно, наверх, к свету? Видя мое замешательство, Бондаренко указал на большую цветную схему, прикрепленную к одной из стен. – Где будешь жить? – спросил он. Я порылся в небольшом дорожном рюкзаке, который стал заметно тяжелее из-за купленных на барахолке книг, и выдернул мятую бумажку с адресом. – Вот, общежитие, адрес: Козицкий переулок, дом 2. – Ага, значит, тебе надо до «Брониславской», зеленая ветка, а потом минут десять пешком в сторону Кремля. Молодец, будешь жить в самом центре, однако остерегайся проходных дворов. Я взглянул на схему, собираясь найти указанную станцию. Три жирные линии пересекались в центре. Красная шла наискосок, с северо-востока на юго-запад. Фиолетовая – строго горизонтально с запада на восток. Зеленая спускалась с северо-запада и упиралась в точку пересечения красной и фиолетовой. Я вспомнил про спектр Бондаренко и обрадовался, что буду жить на зеленой.