Японский парфюмер - Инна Бачинская

За два года я так и не привыкла к своей собственности. Дом был для меня неиссякаемым источником радости. Слова «иду домой», «дома», «мой дом» приобрели совершенно новый смысл. Даже звучали по-другому!

Я достала из холодильника пакет с молоком, из шкафа — хлеб и любимое абрикосовое варенье и присела к столу, уставившись в пространство. Мысли мои были путаными и бессвязными и сводились к вопросу: «Что же делать?» Допив молоко, я послонялась по дому, включила и выключила телевизор, взяла книгу, начатую накануне, и сразу же отложила. Подошла к окну, прижалась лбом к стеклу. Скрипел, мотаясь на ветру, жестяной фонарь с полумертвой лампочкой, место которому было в краеведческом музее, в отделе «Родной город на рубеже веков»; гнулись тонкие стволы деревьев; крупные капли дождя тяжело плюхались на подоконник. Пустая улица напоминала гротескные театральные декорации…

— Хочешь ввязаться? — возник ниоткуда Каспар.

Я пожала плечами.

— Тебе ее жалко?

— Жалко. Бедная женщина…

— Но не только поэтому? — нудно выпытывал он.

— Не только.

— Чувствуешь себя виноватой?

— А что я могла сделать?

— Ты не ответила!

— Тебе не надоело? Прокурор выискался! Да, я чувствую себя виноватой. Признаю себя виновной. Доволен?

— В чем же?

— Ну… я могла попытаться узнать о ней побольше, расспросить, успокоить, пообещать помощь. Обнять, погладить по головке, наконец!

— Она была в шляпе!

— Образно выражаясь. Отстань, а? Взять за руку, отвести домой… И тогда, может, она осталась бы жива. Иногда достаточно любой мелочи, чтобы человек передумал, — участия, доброго слова…

— Ты действительно веришь, что могла бы помешать ей… умереть?

— Не знаю… Верю? Нет! В том-то и дело, что я не верю, что ей действительно нужна была помощь! Что-то было не так. Все было не так! Рыдания, слезы, отчаянные всхлипывания, кружевной платочек, все как полагается, но словно понарошку, не в жизни, а в кино. Всего с избытком, как в пьесе дилетанта!

— Пытаешься оправдаться? Судя по тому, что она мертва, причина просить о помощи у нее все-таки была.

— Но… в том-то и дело, что она ни о чем не просила!

— Человек звонит, умоляет о встрече, плачет, и… ничего?

— Представь себе! Ничего, ровным счетом. Поднимается и чуть ли не с улыбкой уходит. Обещает перезвонить. Да ты и сам все слышал.

— Но тогда в чем же твоя вина? — развел руками Каспар.

— Ни в чем, наверное.

— Может, просто любопытство? Простое нормальное человеческое любопытство? Желание сунуть нос и разнюхать: что же там случилось на самом деле? Самоубийство или… нет? Может, убийство?

— Нормальное человеческое любопытство! Может, хватит? Я устала и хочу спать. — Я зевнула.

— А может… — продолжал зудеть Каспар.

— Отстань!

— Сейчас! Дослушай, пожалуйста. Ты прекрасно знаешь, о чем я. Тебе же до смерти хочется … ох, извини, не к ночи будь помянуто! Тебе же очень хочется продемонстрировать замечательную женскую интуицию, о которой говорил следователь. Найти то, чего они не заметили, не поняли и не истолковали как надо. Вставить им фитиль! Ну, признайся! Хочется?

— И в мыслях не было ничего подобного! Не выдумывай!

— Так бы и говорила! — хмыкнул Каспар. — Спокойной ночи, госпожа сыщица!