На что способны блондинки - Николас Фрилинг

Она беспомощно смотрела на него, казалось не понимая ни единого слова. Но на самом деле просто пребывала в шоке.

— Я пытаюсь объяснить, что у вас может возникнуть желание получить совет, профессиональную помощь, некую защиту. Нет-нет, это ни в коей мере не означает, что я подозреваю вас или считаю виноватой. Я лишь хочу вас предупредить. Вам может показаться, что я в некотором роде обманываю вас… Вы меня понимаете?

— Вы имеете в виду адвоката?

— Я имею в виду друга, который мог бы дать вам совет. Адвокат вам совсем не требуется. Вы могли бы от него отказаться?

— Что это меняет? — Все та же беспомощность.

— Сводит мою роль к обнаружению фактов и доказательств. Правда, все несколько усложнится и потребует больше времени. Мне придется уведомить судебного следователя, потому что в этом случае расследование передается мировому судье, который будет вызывать вас к себе — и, в общем, делать то, что считает нужным. Все это может быть весьма утомительно. Я буду вести расследование в менее официальной, возможно, менее жесткой манере. Если, — он развел руками, — вы мне позволите.

Просто мелкий государственный чиновник, образец предусмотрительности.

Она улыбнулась одними уголками рта и задумалась.

— Пожалуй, я предпочитаю вас, комиссар. Не думаю, что мне нужен адвокат; а что касается друзей… — Она вновь задумалась и вздохнула, словно очень устала. — Я понимаю, что, будучи намного моложе мужа, становлюсь наиболее подходящим вариантом — своего рода кандидатом на роль преступника, которого вы будете искать… Адвокаты, судебные чиновники… Все эти формальности… — Она снова вздохнула. — Боюсь, и без них все достаточно запутано.

Он думал о ней, когда вез ее в Амстердам. Разумная женщина, уравновешенная, вряд ли она будет усложнять ему жизнь. Отрешенность — да, и в голосе тоже. В ее словах «я готовилась к этому дню» чувствуется покорность судьбе, хотя и присутствует некоторая доля юмора. Она говорила о Мартинесе с откровенной любовью и уважением. «Вадер» — видимо, все началось с шутки, а переросло в настоящее чувство. Он не услышал притворства в ее голосе, когда она произнесла его прозвище. Хотя… «Женщины-преступницы — превосходные актрисы» — именно так. Это известное изречение выглядит несколько скользким. Комиссар, как истинный голландец, не доверял афоризмам: они чаще апеллируют к незрелому уму.

Он пока не задал ей ни одного вопроса, даже не спросил, почему она надела шубу в такую жару.

Ривирен-Лаан — сравнительно новый квартал Амстердама. Он был построен после войны, одну из улиц назвали Сталин-Лаан. Впоследствии муниципалитет испытал немало неловких минут по этому поводу. Какой-то остряк предложил назвать ее «Сталинвег» — в переводе с голландского «вег» означает «шоссе», но есть еще одно значение — «покойный». Никто не смеялся над этой шуткой. Улицу переименовали в Либерти-Лаан, что выдает полное отсутствие воображения. Но таковы муниципалитеты. Кроме того, весь квартал выглядит тускло и прозаично. За этими массивными стенами живет много богатых людей; вокруг стоит полная тишина, которая больше, чем что-либо другое, свидетельствует о состоятельности жильцов. Литографии Пикассо и небольшой сейф в стене. За широкими бульварами, названными в честь великих героев, прячутся узкие шумные улицы, на которых полным-полно бедняков. По утрам они спешат на работу по трамвайным путям Ван-Вустраата и Фердинанда Бола. За двадцать лет Ван дер Вальк исходил весь город вдоль и поперек, но до сих пор путался в названиях мелких улочек.

— Налево… второй поворот направо… Можете остановиться здесь.

В ее голосе слышалось смирение. Длинный ряд почтовых ящиков — значит, квартиры здесь небольшие и густонаселенные. Узкая лестница, никакого лифта. Здесь жили мелкие чиновники, руководители низшего ранга, ничем не примечательные пожилые люди с сафьяновыми футлярами для визиток.

Поднялись на третий этаж. Она вставила ключ в замок, пригласила его войти и скинула шубу. Под ней оказалось хлопчатобумажное платье, явно сшитое своими руками, причем не очень умело. Он не раз бывал в таких квартирах: крошечные, с небольшим холлом, двери в кладовую и ванную одинакового размера; двери в кухню и гостиную. Он знал, что на кухне есть маленький балкон, на котором можно сушить белье, что за гостиной расположены две спальни — одна меньше другой. Он и без слов понял, что Мартинесы живут далеко не богато.

Гостиная была обставлена старомодной мебелью красного дерева тридцатых годов, которую теперь презирали в Голландии и отправляли старьевщикам. Ему предложили сесть в пухлое маленькое кресло, накрытое ситцевым покрывалом, скрывавшим потрепанную плюшевую обивку. Мадам Мартинес решила быть предельно честной.

— Я не могу предложить вам выпить, потому что выпить нечего. Удивительно, что еще не отключили телефон. Хотя он бы его оплатил, если бы мог… У него были при себе деньги?

— Немного.

— Как я буду платить за похороны?.. Что ж, так обстоят дела. У нас не было ни пенни, как вы, наверное, уже догадались.

— Вы всегда так жили?

— О нет, нет… мы часто… как бы вам объяснить… мы ужинали в дорогих ресторанах, шампанское лилось рекой… о, по крайней мере сигару я могу вам предложить… мы вели роскошную жизнь, а потом вдруг ни с того ни с сего оказывалось, что нечем заплатить за телефон.

Ван дер Вальк смотрел на нее с удивленным восхищением. В двадцать пять лет — да, такое положение вещей вполне обычно, но в семьдесят шесть! Недальновидный, безответственный и еще бог знает какой — этот старик, вероятно, обладал потрясающей жизненной силой! Она прочитала его мысли по сжатым губам, удивленному блеску в глазах и тихому свисту.

— Он не был старой развалиной. — С теплотой в голосе. — Он был горячим, темпераментным человеком.

— Вы любили его, — сказал он, не требуя ответа.

— Да, полагаю, мы жили довольно бедно — но, кем бы он ни был, он никогда не был жалок.

— Вы сами не работали?

— Помимо всего прочего, он был еще очень гордым. На протяжении пятидесяти лет он сам зарабатывал на жизнь, причем отнюдь не бедную жизнь, и не хотел жить за счет женщины.

— Вы не скучали от безделья?

— Никогда. — Без малейшего колебания.

Ван дер Вальк закурил сигару, которая оказалась хорошей.

— У него были любовницы? — спросил он миролюбивым, спокойным тоном.

— Разумеется, нет, — возмутилась она, но внезапно разгадала его маленькую хитрость и возмутилась еще больше: — У меня тоже не было любовников.

— Я предупреждал вас, что буду задавать нескромные, даже грубые вопросы.

— Верно. Прошу прощения. — Настраиваясь на полную откровенность.

— Видимо, вы были его любовницей до того, как он женился на вас?

Она не нахмурилась, но тщательно обдумывала его вопрос.

— Ну… я была его секретаршей… как бы вам объяснить? Он не имел любовниц: это было бы чрезвычайно безнравственно.