Алая маска - Елена Топильская

— Ну… Была такая Анна Емельянова. Лечилась от одной женской болезни…

Конечно, от женской болезни, именуемой нежным сердцем, подумал я.

— Диагноз меня не интересует, — успокоил я Христину Ивановну, которая все равно, под страхом какого угодно наказания, не призналась бы в подпольном аборте.

— А что же вас интересует? — изумилась акушерка.

— Все, что вы знаете про Емельянову.

— Не понимаю вас…

Бедная Христина Ивановна совсем была сбита с толку.

— Не пойму, что вы хотите знать? — растерянно повторила она.

— Начнем с того, как выглядела ваша пациентка? Какого росту, сложения, какова прическа…

Я был почти уверен, что описание пациентки не совпадет с портретом юной простодушной Анюты. Сердце мое екнуло, когда я готовился услышать описание черных глаз и пепельных кудрей молодой баронессы.

Христина Ивановна вовсе не была уверена в том, что ей следует давать правдивое описание пациентки, пришедшей по рекомендации Ольги Агеевны Реден, но все же дрожащим голосом стала говорить:

— Что ж… Росту она высокого, лет ей — двадцати еще нету… Сложение хрупкое. Одета хорошо, но скромно. И… странно как-то. Чего вам еще?

— Волосы, волосы какие? — с замиранием сердца спросил я. Что-то скажет акушерка?

— О, волосы у ней хорошие! Очень хорошие, — оживилась г-жа Имеляйнен, приглаживая свою и без того гладкую голову. — Как это по-русскому? Красные такие, медные кудри, — она смущенно улыбнулась, — очень красивая барышня.

— Медные? — переспросил я, не веря свои ушам. — Вы хотите сказать, она была рыжая?

— Вот-вот, рыжие волосы, очень густые, здоровые. Красивая прическа, высокая.

Я был потрясен. Ожидал чего угодно, но только не этого. Высокая прическа из рыжих волос… Уж не моя ли это развратная знакомица была тут под видом горничной из баронского дома?

— Вы узнать ее сможете? — спросил я, и акушерка кивнула.

— А как же! Узнаю, можете не сомневаться!

— А что означает ее странная одежда? Что вам странным показалось?

— Как это сказать… — акушерка задумалась и прищелкнула пальцами. — Старо… старомодно. Так сейчас молодые девушки не носят.

Я отметил про себя эту странность в облике пациентки. Вкупе с высокой рыжей прической это давало пищу для размышлений.

— Христина Ивановна, а не парик ли был на вашей пациентке?

Акушерка возмущенно на меня посмотрела:

— Что вы! Когда женщина на кушетке лежит, ей не до париков! Я женщину в ванную веду сначала! Надо же — парик! Как вам в голову пришло!

Признаться, я был растерян. Откуда же взяться фигурантке с медными кудрями среди тех замешанных в деле женщин, которые мне уже были известны? Рыжих среди них не было… Не было, если не считать даму-инкогнито, героиню моего любовного приключения. Но ее имя и положение до сих пор для меня тайна.

— Надеюсь, она осталась довольна оказанной ей медицинской помощью? — осторожно уточнил я, ожидая узнать, долго ли она тут пробыла и не было ли осложнений, которые позволят нам исключить кого-то из числа подозреваемых.

— У меня недовольных не бывает, — гордо произнесла Христина Ивановна. — Утром рано она явилась, я ее положила в палату, кормила обедом, как у меня заведено. Ушла она вечером, сама, своими ногами, хорошо себя чувствовала.

— А пришла и ушла одна?

Признаться, я надеялся услышать, что таинственная рыжая незнакомка явилась к акушерке в сопровождении высокого красавца, которого называла, к примеру, Сергей Сергеевич… Но надежды мои не оправдались.

— Я же говорила вам, сама она ушла, чувствовала себя хорошо, и не нуждалась в сопровождающих (сопровождаюшчих).

— А плату хорошую получили? Не в претензии остались? — чтобы не настораживать Христину Ивановну и сложить у нее впечатление, что вопрос о деньгах, полученных за незаконную операцию, задан мною лишь для поддержания беседы, я добродушно и понимающе улыбнулся.

— Хорошую, — Христина Ивановна впервые мне улыбнулась, хоть и в ответ, и, похоже, машинально. Но размер платы она явно разглашать не собиралась.

Ну что ж, учитывая риск для акушерки («кто с ведома и согласия беременной женщины употребит с умыслом какое-либо средство для изгнания плода ее, тот… подвергается лишению всех прав состояния и отдаче в исправительные арестантские отделения на время от пяти до шести лет… наказание возвышается одной степенью, если в употреблении средств для изгнания плода беременной женщины изобличены врач, акушер, повивальная бабка или аптекарь…» — Уложение о наказаниях уголовных и исправительных), заплатить ей должны были не меньше двадцати пяти рублей.

Хотя я уверен, что акушерки и повивальные бабки давно уж научились обходить закон, выдумывая какое-нибудь пользование женщины от гинекологической болезни вместо умышленного изгнания плода. Для привлечения к ответственности надо установить достоверно, что виновному было точно известно о беременности женщины, а как это доказать, если женщина обращается к акушерке с определенной целью — избавиться от ребенка на ранних сроках беременности? Да никто и не думал про беременность, лечили по женской части, а тут вдруг выкидыш — ах! И вообще, преступление легко скрывается, если все его стороны заинтересованы в сохранении тайны. Ибо: «Сама беременная женщина, которая… по согласию с другим употребит какое-либо средство для изгнания плода своего, подвергается лишению всех прав состояния и заключению в тюрьму на время от 4 до 5 лет».

Я еще немного попытал Христину Ивановну, заходя и так, и эдак, с разных сторон, но скоро убедился, что ей действительно неизвестно ничего о мужчине с инициалами С.С., и что она действительно рассказала мне все, что знала, о рыжеволосой красотке.

Но тем не менее я счел, что визит мой был необычайно успешным, и принес свои результаты. Теперь я знал, что в доме Реденов тщательно оберегают какой-то секрет, и лица, прикосновенные к этому секрету, — все те же, что и прикосновенные, так или иначе, к убийству.

Простившись с акушеркой, я вышел из тесного медицинского закутка и немного постоял во дворе, вдыхая до самых ребер холодный и мокрый осенний воздух, который освежил и взбодрил меня, словно прохладное кисленькое питье. И это было очень кстати, поскольку мне предстояло еще очень многое сегодня сделать.

Но только я собрался двинуться в свой дальний пеший путь, как меня окликнула выскочившая из своего кабинета Христина Ивановна. Она ежилась от холода и махала мне рукой, в которой было зажато что-то небольшое. Я вернулся к ней.

Госпожа Имеляйнен протянула ко мне руку; разжав ладонь, она показала серебряную монету — рубль 1758 года, на аверсе которого изображен был величественный профиль императрицы Елисаве-ты Петровны, самодержицы всея Руси. Второй раз за день встречается мне эта старинная монета, к чему бы? Среди вещей Гурия Фомина также был елисаветинский серебряный рубль…