Значит, я умерла - Хилари Дэвидсон

Шестеренки времени заскрежетали и замерли. Я смотрела на Гори и слушала стук своего сердца, которое бухало, словно далекая канонада. Напускать на себя воинственный вид и выяснять, что он хочет этим сказать, было бесполезно. Как и притворяться невиновной.

– Я защищала мать, – сказала я. – Она написала письмо, на случай если муж ее убьет. Я случайно нашла его и…

– И что?

– Я хотела помочь.

Слова вырвались у меня почти как рыдание. Мое детство прошло в доме, над которым висела тень насилия. Сколько себя помню, шлепок по мягкому месту мог настигнуть меня в любой момент, просто чтобы шустрее поворачивалась. Те два года, что Риган практически жила с нами, были оазисом тишины и спокойствия, потому что при людях мои родители вели себя совершенно иначе. Но стоило нам остаться без посторонних, и наш дом превращался в какой-то львиный прайд. А когда мне исполнилось пятнадцать, у отца начались какие-то проблемы с бизнесом, и дома вообще житья не стало.

– И ты воткнула в него нож, как в стейк, – сказал Гори. – Повредила ему жизненно важный орган. Отец мог умереть.

«Не драматизируй, – сказала мне тогда Каро. – Просто они так живут». Но я не послушала ее совет. В ту неделю, когда я нашла в Библии письмо, мама каждый день надевала шарфик, закрывая им шею, что было странно. И вот как-то вечером она его сняла, а я случайно увидела и ужаснулась: ее хрупкое белое горло перечеркивала цепочка синяков – следов от пальцев. Я пошла на кухню, взяла там нож и унесла к себе, завернув в старое чайное полотенце. И дала себе слово, что больше не буду сидеть сложа руки, когда услышу звуки драки у них в комнате. Надо сказать, что худших деяний моего отца я никогда не видела, но всегда слышала.

– Он был пьян, – сказала я. – И избивал мою мать.

Та ночь запомнилась мне как любительское кино, снятое «с рук», когда картинка все время дергается и подпрыгивает. Может быть, это потому, что, когда я вошла в их комнату, меня саму трясло? «А ну, прочь», – зарычал отец, но весь его гнев был по-прежнему направлен на мать. Она завизжала, он толкнул ее. Я не стала тратить время на споры и просто всадила ему нож в спину.

В комнате повисло молчание.

– Конечно, мы понимаем, что ты оказалась в ужасной ситуации, – сказал Вильяверде. – И мне жаль, что тебе пришлось через это пройти. Нам обоим жаль.

Гори, услышав слова напарника, будто проснулся.

– Никто не должен проходить через такое, – буркнул он.

– Мне было всего пятнадцать. – Эти слова смутили меня саму, повиснув в воздухе между мной и ими. Что это я, оправдываюсь малолетством? Но я не знала, как объяснить копам, что в нашей семье жаловаться чужим на своих считалось преступлением похуже, чем любое физическое насилие. Только один человек на свете мог меня понять – Каро. Так что, да, пырнуть отца ножом было для меня тогда единственным выходом.

– Понятно. Мы тут каждый день имеем дело с теми, кто берет правосудие в свои руки. Некоторые из них даже хотят кому-то добра, вот только кончается это всегда плохо.

Слова Гори показались мне горькими. Но спорить было трудно. Отец сам отказался вызвать полицию или поехать к врачу, но на следующий день ему стало плохо, он слег с лихорадкой. Мой удар ножом не мог убить его сам по себе, но отец подхватил сепсис и провел пару недель в больнице.

Мать навещала меня в Психиатрическом центре Кридмора, куда меня упекли, чтобы провести психиатрическую экспертизу и выяснить, есть у меня преступные наклонности или нет. «Зачем ты это сделала, ягненок? – спрашивала она меня нежно, с певучим ирландским выговором. – Какой ужас…»

«Он же хотел тебя убить, – отвечала я ей. – Я нашла твое письмо».

«Какое письмо?»

«То, в нашей Библии».

При упоминании Библии мать перекрестилась.

«Оно не предназначалось для твоих глаз, ягненок. Мне жаль, что ты его нашла».

«А я рада, что нашла его. Теперь он получил по заслугам».

«Ты не права. Ему нужна помощь. Как и всем нам, наверное».

…От воспоминаний у меня задрожали руки. Чтобы скрыть это, я сцепила пальцы.

– То, что случилось с моим отцом, не имеет никакого отношения к смерти Каро.

– Как раз имеет, и самое непосредственное, – заявил Гори. – Ты считаешь, что мужчины, у которых не складываются отношения с женами, заслуживают смерти.

По всей видимости, мое понимание выражения «не складываются отношения» отличалось от его собственного, но я не стала поднимать эту тему.

– Я считаю, что каждый имеет право на справедливость.

– Но жаждешь мести, – возразил Гори. – А это не одно и то же. Не буду притворяться, что понимаю, каково тебе сейчас; скажу только, что ты ступила на зыбкую почву.

– Я не понимаю, какое отношение события из давнего прошлого моей семьи имеют к тому, что происходит сейчас.

– Обри Саттон-Брейтуэйт хочет, чтобы мы завели на тебя дело за то, что ты сделала с ним вчера, – сказал Вильяверде. – Мы объясняли ему, что ты сейчас в стрессе, но он…

– Обри? – Я вытаращила на него глаза. – Но ведь он сам на меня набросился!

– И тем не менее ты сидишь перед нами совершенно невредимая, ни синяка, ни царапины, – возразил Гори. – А вот у него сломаны два ребра и сотрясение мозга.

– И по заслугам, – буркнула я мрачно. Вряд ли я так уж сильно его отделала. Травму головы он вообще, скорее всего, симулировал.

– Почему по заслугам?

Было бы соблазнительно предаться ярости. Хотелось опрокинуть стол, вырваться из участка, найти Обри и разбить ему башку, как яйцо. Меня остановила только память о маме.

– Может, позвоним моему адвокату? – сказала я. – Его зовут Хьюго Ларайя. Он работает в компании «Каспер Питерс Макнэлли».

– Мы знаем такого адвоката, – подтвердил Гори. – И знаем, что у тебя нет на него денег.

– А вот в этом вы ошибаетесь, как и во многом другом, – возразила я. – Где тут у вас телефон?

Глава 27

Дейрдре

Не могу сказать, что у меня было ясное представление о том, как должен выглядеть всесильный адвокат Теодора Трэкстона, но парень, который вскоре вошел в комнату для допросов, обманул бы ожидания любого. Хьюго Ларайя словно явился с костюмированной вечеринки по мотивам романа «Великий Гэтсби», где играл в крокет. Он был весь в белом, от элегантных остроносых кожаных туфель до мягкой фетровой шляпы. Копы вытаращились на него так, словно он у них на глазах