Тайна имения Велл - Кэтрин Чантер

– Ну, я имею в виду переписку по почте среди прочего…

– А еще?

– Давайте начнем с почты.

– Ну, если хотите, можем поговорить о почте. Мы можем встретиться. Я даже запишу наш разговор, если вы согласны, и передам вам копию этой записи, но это, боюсь, будет очень короткий разговор.

– Почему?

– Потому что вам никто не пишет. Кажется немного странным начинать бучу на пустом месте, если никто, судя по всему, не горит желанием вам написать.

Я перевела взгляд на Мальчишку, ища у него поддержки, но парень сидел, уставившись в землю.

Третий перехватил мой взгляд.

– Солдат! Только не говори мне, что ты забывал приносить почту, ведь ты только и делаешь, что ходишь поболтать с Рут, – сказал Третий, аккуратно сложив промасленную тряпку и даже пригладив складки. – Смешно. Мы на днях как раз обсуждали фильм «Почтальон всегда звонит дважды». Правда же, Мальчишка? – поставив язвительное смысловое ударение на прозвище, произнес Третий. – Не важно, если вы не видели… Ладно, здесь у нас не заседание клуба любителей кино. Вы хотели поговорить со мной насчет почты. Когда мы встречаемся? У вас есть список адресов?

Третий стрекотал, словно сорока. Поток его слов совершенно сбил меня с толку.

– У меня нет адресов всех, кому я хочу написать. Мне бы хотелось, чтобы от моего имени по электронной почте уведомили кое-кого из моих знакомых о том, что мне разрешается получать почту, а также напомнили им мой адрес. Список этих людей я предоставлю. Вы можете сократить его.

Со всего маху захлопнув капот, Третий чуть не согнулся от смеха вдвое.

– Извините, – медленно утирая от слез глаза, произнес он. – Извините… Я не сдержался… Непрофессионально, знаю, но вы на самом деле считаете, что они могли забыть ваш адрес?

Ну да, как ребенок, пишущий Отцу Рождества^[24] на северный полюс, любой человек в любом уголке мира может, полагаю, написать мое имя на конверте и послать в Велл, Англия. Письмо, скорее всего, должно дойти.

Когда я шла к дому, Третий меня окликнул:

– Если речь зашла об общении с внешним миром, то у меня есть кое-какие предложения.

Я оглянулась. Мальчишки нигде видно не было.

– Возможно, мне придется внести определенные изменения, ограничив право допуска, но об этом поговорим позже.

Третий хлопнул дверцей «лендровера». Он усмехался, глядя на меня, и продолжал вытирать свои руки о тряпицу.

Когда-то на Востоке одну женщину держали под домашним арестом. Время от времени о ее деле вспоминали и рассказывали в новостях в связи с маршами протеста или выборами. Тогда мне не приходило в голову, что фотография этой решительной женщины взята, судя по всему, из архива. Ни у одного человека глаза не будут сверкать так ярко, если он двенадцать лет будет видеть вокруг себя лишь стены. Если бы сейчас, после двенадцати месяцев моего заключения, кому-то пришло бы в голову меня сфотографировать, пусть даже где-нибудь на свежем воздухе, например в саду, то на фото он увидел бы белые розы, наполовину приоткрытую калитку позади меня, ручку тележки в левом нижнем углу, которая случайно попала в кадр, упавшую ветвь, на которой я сидела, и слабую тень меня прежней, неясный призрак, размытое пятно на месте моего лица, как будто фотограф не знает, что у привидений нет четких лиц.

Что только со мной делало это домашнее заключение! Иногда я останавливалась на полпути на ступеньках лестницы, зажмуривалась и разводила руки по сторонам так, чтобы ладони коснулись сырых стен. Ослабевшая и размякшая, я чувствовала, как краска шелушится под моими пальцами, и превращалась в исследовательницу первобытной пещеры моей истории, высматривая свидетельства более ранних цивилизаций. В другое время, когда стояла светлая ночь, я сидела за кухонным столом в темноте, а серебристый лунный свет лился позади меня через окно, создавая на стене передо мной контур сидящей женщины. Тень, отбрасываемая перчаткой, которую я днем повесила на гвоздь, забитый в раму окна, теперь казалась гротескно огромной. Она угрожающе тянулась к моим волосам на затылке, словно намеревалась меня удушить. Иной раз в моем черно-белом театре всплывал силуэт одного из охранников, обходящих дозором территорию вокруг дома, и я говорила себе, что есть среди марионеток такая, которая успела меня хорошо узнать. Но сегодняшняя ночь оказалась хуже всех предыдущих. Сова пролетела низко над домом. Гигантский силуэт крыльев ворвался в комнату. Животный инстинкт заставил меня закрыть лицо руками, защищаясь от ударов этих огромных крыльев. А еще я закрыла руками уши, не желая слышать, как сова ухает, охотясь за мной. Я пещерный человек, которого развлекает игра теней. Однажды – я должна в это верить – я развернусь и получу ответ на мой вопрос, но сейчас мне остается лишь смотреть на стену и называть ее домом.

Не было ни малейшего сомнения в том, что Третий знает о той минуте, когда я очутилась близко от Мальчишки, а Мальчишка знает, что Третьему все известно. Он с головой ушел в свои дождеизмерительные приборы и при встрече со мной старался не смотреть мне в глаза. Как бы там ни было, а Третий явно планирует наказать меня. Все, что мне теперь оставалось, – покорно ожидать и чувствовать, как песок струится в дырочку моих песочных часов, отмеряя оставшиеся мне дни. Я буду гулять, пока еще могу ходить и думать. Проверять двери, бродить и стучать три раза стало моей терапией. Если он запретит мне выходить наружу, придется довольствоваться скитаниями по дому.

Я гуляла вдоль границ Первого поля, помечая свою территорию. Заметив красные маки, которые цвели среди дикорастущих колосьев, оставшихся от прошлогоднего урожая, я сорвала один цветок у живой изгороди.

«Какой красный», – подумалось мне.

Я не хотела замечать красных флагов опасности и людей, кричавших мне с берега. Оглядываясь назад, я видела среди них Дороти. Женщина размахивала руками, а затем, сложив кисти рупором, кричала мне что-то в надежде, что я ее услышу.

* * *

Я красила рамы окон первого этажа. Глядя на них сейчас, я удивляюсь, как быстро сошла с них краска. Еще одно подтверждение того факта, что я всегда старалась не перетруждаться. Я не обдирала старую краску наждачной бумагой, не пользовалась проволочной щеткой, не грунтовала дерево перед покраской. В то время сестры почти никогда не появлялись у дома, поэтому я удивилась, завидев Дороти. Пожилая женщина помахала мне рукой. В другой руке она держала сумку. Я ее окликнула. Из сестер она нравилась мне больше всех. Мне казалось, что Дороти достаточно долго пожила на свете, чтобы слишком волноваться о том, что о ней подумают люди, и поэтому ей можно доверять.

– Пиретрум, – объяснила она, вытаскивая из сумки сорванные листья. – Это для Джеки. У нее разболелась голова. Много этой травы растет за старым фазаньим птичником.