Костюм Арлекина - Леонид Абрамович Юзефович

Несколькими штрихами Шувалов обрисовал такую перспективу: Францу-Иосифу обещано будет покрыть все дело забвением, не позорить его дипломатов, и России обеспечена поддержка Вены по всем направлениям внешней политики, даже на Балканах.

Дослушав, Иван Дмитриевич спросил:

— Выходит, убийство князя нам на пользу?

— Конечно, конечно, — подтвердил Шувалов. — В чем вся и штука.

— А допустим, ваше сиятельство, что вы заранее узнали о замыслах убийцы. Помешали бы ему?

— Как вы смеете задавать его сиятельству такие вопросы? — возмутился Певцов.

— Не горячитесь, ротмистр, — миролюбиво сказал Шувалов. — Мой адъютант еще не вернулся, мы здесь втроем, а сегодня такая ночь, что на десять минут можно и без чинов. Я, господин Путилин, отвечу честно: не знаю. Этот ваш вопрос, он ведь — из роковых. Не правда ли? Теоретически отвечать на подобные вопросы вообще не имеет смысла. В теории человек думает, что должен поступить так-то, а доходит до дела, и он поступает наоборот. Тут уж кому как Бог в сердце вложит…

— Но, во всяком случае, теперь вы намерены утаить от публики имя убийцы?

Шувалов поморщился:

— Я же объяснил вам ваш план. Вы не поняли?

— Превосходный план, — согласился Иван Дмитриевич, — но убийство иностранного военного атташе не может остаться нераскрытым. Кого вы думаете назначить на место преступника?

Шувалов расстроился, как ребенок, у которого отняли новую игрушку:

— Да-а, я как-то упустил из виду…

— Кого-нибудь найдем, — сказал Певцов. — Вон трое уже сами напрашивались.

— Верно, — приободрился Шувалов. — Кого-нибудь непременно найдем.

— Я найду, — пообещал Певцов.

— И будете подполковник. Я, ротмистр, не отказываюсь от своих слов.

«Счастливчик!» — с завистью подумал Иван Дмитриевич. Почему-то государственная польза в любой ситуации неизменно совпадала с его, Певцова, личной выгодой. Поднимаясь к подполковничьему чину, он уверенно вел за собой Россию к вершинам славы и могущества. У Боева, у поручика, у самого Ивана Дмитриевича все получалось как раз наоборот.

— Но нам ни к чему свидетели, — напомнил Певцов. — Этого сумасшедшего поручика надо бы из гвардии убрать, отправить в какой-нибудь отдаленный гарнизон. А Стрекаловых так припугнем, что пикнуть не посмеют.

Он оценивающим взглядом смерил Ивана Дмитриевича, как бы прикидывая, что с ним-то делать, но не высказал на этот счет никаких соображений.

Шувалов молчал. Видимо, его мучили сомнения.

Вдруг Певцова осенило:

— Ваше сиятельство, зачем лишние сложности? Подставной убийца уже есть!

— Кто именно?

— Да этот Фигаро! Княжеский камердинер… Украл портсигар, вот и улика. Он у нас не отвертится!

— Но если будет судебный процесс, Вена сможет на него сослаться, — резонно возразил Шувалов. — Там тоже не дураки сидят. Скажут нам: о чем речь, господа, если убийца найден и осужден? От них мы тогда ничего не добьемся.

— С процессом не следует спешить. Вначале докажем вину Хотека и предложим австрийцам подписать все необходимые соглашения в обмен на сохранение тайны, потом вынесем дело на суд.

— Хотите засудить невинного? — спросил Иван Дмитриевич.

— Воровать тоже нехорошо, — сказал Шувалов. — Посидит немного, мы его подведем под амнистию. Дадим денег, пускай землю пашет где-нибудь в Сибири! Вон морда-то какая! Разъелся тут…

— Да! — спохватился Певцов. — Отдайте-ка то письмо.

— Какое? — Иван Дмитриевич притворился, будто не понимает.

— Которое Хотек послал Стрекалову.

— Ах это… Зачем оно вам?

— Снимем копию и пошлем Францу-Иосифу, — объяснил Шувалов. — Пусть почитает.

— Ваше сиятельство, суть в том… Видите ли… Короче, я еще не вполне убежден, что именно Хотек задушил князя.

— То есть как? — опешил Шувалов.

— Это предположение. Догадка… Есть и контрдоводы.

— Не важно, — вмешался Певцов. — С такой уликой мы докажем что угодно. Давайте его сюда, это письмо.

Иван Дмитриевич отступил ближе к двери. Дело принимало неожиданный оборот. Что они задумали? Всю Европу одурачить? Не выйдет. Вверх-то соколом, а вниз — осиновым колом, как Хотек. Да и рыжего Фигаро тоже было жаль. Малый, поди, сохи в глаза не видывал. Пропадет в Сибири…

— Где письмо? — напирал Певцов.

— Послушайте меня, ваше сиятельство! Признаюсь, я обвинил Хотека, чтобы он взял назад свой ультиматум. Ведь что-то же надо было делать! Честь России…

— Отдавайте письмо! — заорал Певцов.

— Умоляю, выслушайте меня! — быстро заговорил Иван Дмитриевич, прижимая рукой карман, где лежало злополучное письмо. — Я уже напал на след настоящего убийцы, но чтобы схватить его, нужно время. День, может быть, или два, а Хотек дал вам сроку завтра до полудня. Что оставалось делать? Я же не о себе думал!

— Не о себе? — взвился Певцов. — А сколько ты хочешь содрать с Хотека за это письмо? Тысяч десять?

— Господи! — чуть не плача, сказал Иван Дмитриевич. — Да я его хоть сейчас порву. На ваших глазах.

— Только попробуйте! — пригрозил Шувалов.

— Опомнитесь, ваше сиятельство! Что вы делаете? Не берите пример с Хотека, вы видели, чем это кончается. Клянусь, я найду убийцу!

— Вы будете молчать, — медленно проговорил Шувалов. — И получите Анну. С бантом. Ваш убийца нам ни к чему. Нам нужен Хотек. Поняли? И отдайте письмо.

Иван Дмитриевич оглянулся: в гостиную входили Рукавишников с адъютантом, за ними — незнакомый жандармский подполковник.

— Фок? — удивился Шувалов. — Что случилось?

Тот подошел к нему, о чем-то зашептал. Иван Дмитриевич расслышал: «Похоже, вы были правы…»

— И где он? — спросил Шувалов.

— У подъезда в карете, — ответил Фок. — С ним капитан Лундин.

— Рукавишников! Не выпускать! — приказал Певцов, заметив, что Иван Дмитриевич осторожно пятится к выходу.

Путь на улицу был отрезан, синие мундиры окружали со всех сторон: генерал, унтер-офицер и три офицера. Певцов приближался. Иван Дмитриевич сделал то, что пытался сделать Стрекалов, — как бы невзначай, рассеянным жестом опустил руку в карман и, не двигая ни плечом, ни локтем, не меняясь в лице, одними пальцами начал уничтожать проклятую цидульку, рвать, растирать в порошок. Шиш им!

Дверь в спальню была открыта, в голубоватом свете угасающего фонаря голые итальянки на картине совсем посинели. Фок с интересом рассматривал их озябшие прелести.