Патрик Кензи - Деннис Лихэйн

— Это его участок, — сказал Бубба.

Я покачал головой:

— Нет. Тогда ему пришлось бы копаться в письмах у всех на виду. Не катит.

— Он водит почтовый фургон, — сказала Энджи.

Я кивнул:

— Забирает почту из синих почтовых ящиков и сбрасывает в зеленые.[109] Ага. Вот мы его и раскусили.

— Ненавижу почтальонов, — сказал Бубба.

— Это потому, что они ненавидят твоих собак, — сказала Энджи.

— Может, пора и собак научить ненавидеть кое-кого из людей, — сказал я.

Бубба покачал головой:

— Блин, он чего, собаку отравил?

Я кивнул:

— Я видел, как умирают люди, но… Это мне всю душу перевернуло.

— Люди не умеют любить так, как собаки, — сказал Бубба. — Черт. Собаки… — Его голос наполнился нежностью, какой я никогда раньше за ним не замечал. — Они только и могут, что любить тебя. Если обращаться с ними по-человечески.

Энджи протянула руку и похлопала его по тыльной стороне ладони. Он в ответ улыбнулся ей своей мягкой обезоруживающей улыбкой.

Затем обернулся ко мне, и улыбка превратилась в зловещий оскал, когда он хохотнул:

— Ну, малый, ты попал. Сколько способов вздрючить Уэсли ты можешь придумать, братишка?

Он вытянул руку ладонью вперед, и я хлопнул по ней своей пятерней:

— Пару тысяч. Для начала.

Можно сидеть на одной из самых красивых улиц в стране, но, если ты сидишь на ней достаточно долго, даже она начинает казаться уродливой. Мы с Энджи заняли наблюдательный пост на Бикон-стрит, ровно посередине между Эксетер и Фейрфилд, в пятидесяти ярдах левее почтовых ящиков, два часа назад, и за это время я сполна насладился видом черно-красных таунхаусов и витых чугунных решеток, висевших под ярко-белыми мансардными окнами. Я с удовольствием вдыхал насыщенный ароматами цветов летний воздух и наблюдал, как с деревьев падают вниз дождевые капли, блестящими монетками рассыпаясь по тротуару. Я мог бы сообщить точное число домов, на крыше которых были разбиты садики, и сказать, сколько цветочных ящиков было укреплено под окнами. Я досконально выяснил, что здесь живут бизнесмены, теннисисты, джоггеры, собачники и художники — эти выбегали на улицу в заляпанных красками рубашках, чтобы десять минут спустя вернуться с пакетом собольих кисточек в руках.

К сожалению, минут через двадцать все это совершенно перестало меня занимать.

Мимо нас прошел почтальон в дождевике с пухлой сумкой через плечо, и Энджи сказала:

— Черт с ним. Давай просто подойдем и спросим.

— Ну да, — сказал я. — А он пойдет и расскажет Уэсли, что им кто-то интересовался.

Почтальон, осторожно ступая, поднялся по скользким ступеням крыльца, передвинул сумку и принялся рыться в ней.

— Его зовут не Уэсли, — напомнила мне Энджи.

— Другого имени у меня для него пока нет, — сказал я. — Ты знаешь, насколько я ненавижу менять свои привычки.

Энджи побарабанила пальцами по приборной доске.

— Черт, а я ненавижу ждать, — произнесла она и высунула голову из окна машины, подставляя лицо дождю.

Изгиб ее ног, талии и спины заставили меня вспомнить те дни, когда мы были любовниками. Машина сразу стала вчетверо теснее, и я отвернул голову к лобовому стеклу и уставился на улицу.

Она закрыла окно и сказала:

— Когда в последний раз была хорошая погода?

— В июле, — сказал я.

— Думаешь, во всем виноват Эль-Ниньо?

— Глобальное потепление.

— Или признаки второго сдвига полярных шапок? — предположила она.

— Начало библейского потопа. Самое время выводить из гаража ковчег.

— На месте Ноя, если бы Бог тебя предупредил, что бы ты с собой взял?

— На вышеупомянутый ковчег?

— Si.[110]

— Видак и кассеты с фильмами братьев Маркс. Сидюки «Роллинг стоунз» и «Нирваны» — долго я без них не протяну.

— Это ковчег, — сказала она. — Откуда у тебя будет электричество после конца света?

— А переносной генератор с собой взять нельзя?

Она покачала головой.

— Черт, — сказал я. — Тогда я вообще не уверен, что хочу выжить.

— А из людей? — устало сказала она. — Кого бы ты взял из людей?

— A-а, из людей, — протянул я. — Так бы сразу и сказала. Без фильмов братьев Маркс и без музыки? Надо брать тех, с кем не скучно.

— Ну, это само собой.

— Дай подумать, — сказал я. — Крис Рок — чтобы смешил. Ширли Мэнсон — чтобы пела…

— Не Джаггер?

Я яростно затряс головой:

— Ни за что. Слишком смазливый. Отобьет у меня всех телок.

— А, так там и телки будут?

— Без телок нельзя, — сказал я.

— А ты — единственный мужик?

— Но я же поделюсь. — Я скорчил рожу.

— Мужчины. — Она покачала головой.

— А чего такого? Это мой ковчег. Я его сам построил.

— Видела я, какой из тебя плотник. Он бы даже из гавани не вышел. — Она фыркнула и развернулась ко мне: — А как же я? И Бубба? И Дейвин, и Оскар, и Ричи, и Шерилин? Бросишь нас тонуть, пока будешь корчить из себя Робинзона Крузо и забавляться с телками?

В ее глазах плясали лукавые искорки. Мы убивали время, сидя в изматывающе долгой засаде, трепались ни о чем, но даже такая скучная работа вдруг показалась мне интересной.

— А я и не знал, что ты хочешь составить мне компанию, — сказал я.

— Что ж мне, тонуть, что ли?

— То есть, — сказал я, развернувшись к ней так, что наши колени соприкоснулись, — ты хочешь сказать, что, если я останусь одним из последних мужчин на планете…

Она засмеялась:

— Даже тогда у тебя нет никаких шансов.

Но, говоря это, она не отстранилась. Даже придвинулась еще на дюйм.

Я почувствовал, как у меня в груди образовалось нечто вроде прохладной воронки, через которую постепенно начала улетучиваться застарелая боль, оставшаяся с тех времен, когда Энджи ушла из моей квартиры, забрав последний из своих чемоданов.

Веселость в ее глазах погасла, уступив место чему-то теплому, но слишком хрупкому и зыбкому.

— Прости, — сказал я.

— За что?

— За то, что случилось прошлым летом в лесу.[111] За эту девочку.

Она посмотрела мне в глаза:

— Я больше не уверена, что была тогда права.

— Почему?

— Наверное, никто не имеет права рызыгрывать из себя Господа Бога. Посмотри хотя бы на Доу.

Я улыбнулся.

— Что смешного?

— Да так… — Я сжал пальцы ее правой руки. Она моргнула, но не выдернула руку. — Просто в последние девять месяцев я все больше склонялся