Патрик Кензи - Деннис Лихэйн

И она, и я сделали глубокий вдох. Лица наши раскраснелись — самую малость. Стены начали давить — самую малость.

— Ну, я просто говорю, — тихо произнесла она.

С минуту я глядел в окно и чувствовал, как страх и стресс последней пары лет копошатся внутри черепа и заставляют сердце колотиться все сильнее.

Наконец я сказал:

— Лучшего варианта я пока не вижу. Если «Дюхамел-Стэндифорд» по-прежнему будут держать эту морковку у меня перед носом, вот тогда — да, мне придется пересмотреть свое отношение к тому, чем я сейчас занимаюсь. Будем надеяться, они окажутся умнее.

— Ладно, — медленно выдохнула она.

— Взгляни на дело с другой стороны, — сказал я. — В плане долгов мы в такой глубокой жопе, что деньги, потраченные на этот номер, все равно что песчинка в пустыне.

Она легонько стукнула пальцами мне по груди:

— Какой ты заботливый. Утешил, блин.

— Ну так я вообще отличный парень. Ты не знала?

— Знала, знала. — Она закинула ногу поверх моей.

— Пф, — фыркнул я.

Снаружи гудели машины — еще настойчивее, чем прежде. Я представил себе пробку под окнами. Никакого движения, ни намека на движение. Я сказал:

— Выедем сейчас или выедем через час, до дома все равно доберемся в то же время.

— И что ты предлагаешь?

— Кое-что крайне, крайне постыдное.

Одним движением она оказалась на мне:

— Ну, сиделку мы наняли до полвосьмого.

— Времени полно.

Она наклонила голову, коснувшись своим лбом моего. Я поцеловал ее. Это был один из тех поцелуев, какие мы принимали за должное всего несколько лет назад — долгий, неторопливый. Когда мы прервались, она сделала глубокий вдох и снова склонилась ко мне. Еще один поцелуй, такой же долгий, такой же неторопливый. Энджи сказала:

— Давай еще дюжину таких же…

— О’кей.

— А потом еще немножко того, чем мы занимались час назад…

— Неплохо было, а?

— А затем долгий горячий душ…

— Я только за.

— А потом поедем домой, к дочке.

— Договорились.

Глава 3

В три ночи меня разбудил телефонный звонок.

— Помнишь меня? — спросил женский голос.

— Чего? — ответил я, еще толком не проснувшись. Взглянул на определитель — звонили с частного номера.

— Один раз ты ее нашел. Поищи опять.

— Слушайте, вы вообще кто?

— За тобой должок, — просочилось из трубки.

— Проспись, а? — сказал я. — До свидания.

— За тобой должок, — повторила женщина. И бросила трубку.

Утром я уже не был уверен, не приснился ли мне этот звонок. Но даже если не приснился, мне уже трудно было сообразить, этой ночью он раздался или предыдущей. Я подумал и решил, что к завтрашнему дню наверняка забуду о нем вообще.

По дороге к метро я выпил кофе. Грязное небо с драными облаками нависало над головой, в канализационных стоках шуршали серые хрупкие листья, которые сгниют с первым же снегом. Деревья по обе стороны Кресент-авеню стояли с голыми ветвями, и холодный ветер с океана проникал под одежду. Станция метро располагалась между концом Кресент-авеню и бухтой. Ведущая на платформу лестница уже была забита людьми, однако я все равно заметил в толпе лицо, которое надеялся никогда больше не увидеть. Усталое, изрезанное морщинами лицо женщины, которую удача всю жизнь обходила стороной. Когда я подошел поближе, она попыталась улыбнуться и приветственно махнула рукой.

Беатрис Маккриди.

— Эй, Патрик! — На верхних ступеньках ветер дул сильнее, и она защищалась от него, кутаясь в тонкую джинсовую куртку с поднятым до ушей воротником.

— Привет, Беатрис.

— Ты уж извини, что я тебе ночью звонила. Я… — Она беспомощно пожала плечами и обвела взглядом толкущихся на платформе пассажиров.

— Ничего страшного.

Спешащие к турникетам люди задевали нас плечами, и мы отошли в сторонку, поближе к белой металлической стене с нанесенной на нее картой метро.

— Хорошо выглядишь, — сказала она.

— Ты тоже.

— Спасибо, что соврал, — сказала она.

— Да нет, все так и есть, — снова соврал я.

Я прикинул — ей должно быть лет пятьдесят. В наши дни пятьдесят — это новые сорок, хотя в ее случае — скорее новые шестьдесят. Некогда рыжевато-золотистые волосы поседели. В морщинах на лице впору было хранить гравий. Она производила впечатление человека, изо всех сил цепляющегося за скользкую стену из мыла.

Много лет назад — считай, целую жизнь тому назад — похитили ее племянницу.

Я нашел ее и вернул домой, матери, сестре Беа — Хелен, даже несмотря на то что мать из Хелен была так себе.

— Как дети?

— Дети? — удивилась она. — У меня только один ребенок.

Господи.

Я порылся в памяти. Мальчик, это я помню. Ему тогда было лет пять, может, шесть. Черт, или семь? Марк. Нет. Мэтт. Нет. Мартин. Да, точно — Мартин.

Я подумал было, что можно рискнуть и озвучить его имя, но пауза в разговоре и так уже тянулась слишком долго.

— Мэтт, — сказала она, внимательно глядя на меня. — Ему восемнадцать исполнилось. Старшеклассник, в «Монументе» учится.

Средняя школа «Монумент» относилась к числу тех, где детишки учат математику, подсчитывая отстрелянные гильзы.

— Ясно, — сказал я. — И как ему там, нравится?

— Он… Ну, с учетом обстоятельств, он… Иногда его надо наставлять на путь истинный, но вообще все могло быть гораздо хуже.

— Вот и хорошо.

Стоило мне произнести эти слова, как я об этом пожалел — настолько жалко и лживо они прозвучали. Ее зеленые глаза на секунду сверкнули, как будто она хотела в деталях мне рассказать, насколько, мать твою, хорошо у нее сложилась жизнь после того, как я помог отправить ее мужа за решетку. Его звали Лайонел, и он был нормальным, достойным человеком, который однажды из лучших побуждений решился на преступление, а потом беспомощно наблюдал, как оно превращается в кровавую лавину. Он мне действительно нравился. Жестокая ирония расследования заключалась в том, что злодеи мне нравились гораздо больше, чем пострадавшие. За исключением Беатрис. Она и Аманда были единственными невинными участниками во всей той гнилой истории.

А теперь она смотрела на меня, как будто пыталась разглядеть сквозь фальшивую ауру, которой я себя окружил. Разглядеть меня настоящего, меня более достойного.

Через турникеты прошла группка подростков в одинаковых куртках — судя по нашивкам, сборная школы Бостонского колледжа, что в десяти минутах ходьбы от бульвара Моррисей.

— Аманде было сколько, четыре, когда ты ее нашел? — спросила Беа.

— Ага.

— Теперь уже шестнадцать. Почти семнадцать. — Она ткнула подбородком в сторону спортсменов, спускавшихся по