Каратель - Роман Феликсович Путилов

поставили дитя отечественного автопрома на ноги и даже завели его. Водителя определили в туже клетку, вездеход отогнал участковый. А потом этот суматошный день слился в череду не связанных между собой эпизодов. Я почему-то остаюсь один. Мимо меня, задев меня по колену, неспешно проезжает абориген на «Восходе-2», тормозит об закрытую калитку, въезжает во двор и окончательно останавливает мотоцикл, наехав на серое, криво сбитое, деревянное крыльцо. Выкарабкавшись из-под мотоцикла, худощавый мужик, на неверных ногах и полузакрытыми глазами, с трудом поднимается на две ступени вверх и скрывается в доме. Я тоже поднимаюсь, очищаю от пыли, к счастью не порванную брючину, после чего, давя в груди ярость, захожу во двор, со второго толчка завожу "уставший», но еще живой продукт ковровского завода и, мстительно улыбаясь и, на кочках, взвывая от боли в ушибленном колене, гоню мотоцикл в сторону грузовика участкового, в кузов которого уже загружено штук шесть двухколесных «коней», но для мотоцикла моего обидчика место обязательно найдется. Когда мы закатили многострадальный «восход» по досточке в бортовой кузов. Я успел спросить, мол, как дела, получить ответ, что местные водители себя наличием каких-либо документов не заморачивают, и после этого, почти сразу и случился тот эпизод, когда трое верховых ребят, неторопливо трусивших мимо блок поста, на своих конях, на что-то обиделись, метров с трех, треснули по новенькому крылу белой «шестерки», с синей полосой и гербом СССР на дверях, кончиком кнута, куда была вплетена некая металлическая хрень, отчего в тонком возникло сквозное отверстие. Пока канские гаишники в полнейшем изумлении смотрели в глубину этой дыры, парни, весело перекрикиваясь, поскакали в село. Взревев от ярости, сотрудники ГАИ, закинув меня на заднее сидение, как единственный на данном участке местности оперативный резерв, ринулись в погоню. Гоняя двумя экипажами вертких всадников, оставив меня в качестве заслона на узкой улице, между двух глухих заборов, гаишники приотстали, вследствие чего, я пережил кавалерийскую атаку, описанную в начале повествования, не отступил, чуть не обосрался, чуть не застрелил коняшку, чтобы, через минуту, опять остаться одному. Сделав несколько шагов, я взвыл и чуть не повис на заборе. Колено, поврежденного долбанным мотоциклистом, решило напомнить о себе. Хромая и бормоча про себя все, что я думаю о родне моего обидчика, я подошел к опорному пункта. За время моего отсутствия ситуация как-то изменилась. Возле здания шаталось три десятка молодых парней и мужиков. Они странно посмотрели на меня, но ничего не сказали, когда я, смотря только на вожделенную дверь, которая приближалась очень медленно, прошел мимо них. Постучав в запертую дверь, я был впущен во внутрь, после чего, с наслаждением упав на стул у входа, сказал старшему, что из-за травмы колена, больше никуда не пойду.

— А больше никто никуда не пойдет — Пахом, выглядел непривычно озабоченный: — Клетка полная, будем участкового ждать.

В помещении был весь мой патруль, необычно молчаливый и сосредоточенный. Через минуту Пахомов на всю ширь распахнул входную дверь, напротив которой сидел я и вышел на крыльцо. Метрах в пятнадцати наши парни из второго патруля тащили какого-то, вырывающегося из их рук, хмыря.

И тут на пятаке перед опорным пунктом началось движение. Местные бросились наперерез нашим, по свисту Пахома наши выскочили из «опорника» на крыльцо. Аборигены чуть-чуть опоздали, пропустив патруль слишком близко к крыльцу, да и стояли они несколькими группами, и в бой пошли разобщенно. Свалка на крыльце была короткой, я, постанывая и тяжело опираясь на стул, успел только встать, когда наши с задержанным заскочили внутрь, а пору местных ребят, попытавшихся ворваться в помещение на наших плечах, вытолкнули из узкого проходя и с грохотом захлопнули дверь. Я, с облегчением, упал обратно на стул, вытянул горящее болью колено, в надежде получить покой, но я ошибся. В помещении органа МВД начался форменный дурдом.

Узники клетки, половина из которых уже достаточно протрезвилась, что в полном молчании следили за схваткой на крыльце, как-то, мгновенно возбудились и, с громкими криками, стали рваться наружу. Наши открыли дверь, втолкнули в клеть последнего доставленного, и общими усилиями, смогли замкнуть решетчатую дверь до срабатывания механизма замка, но стало не особо легче. Снаружи, под громкие вопли, дверь пинали в несколько ног, изнутри прутья клетки трясли и орали. Обычные методы помочь нам не могли. Клетка, от высунутых наружу рук и ног, напоминала гигантского осьминога, который, постепенно, стал трясти прутья в такт, присоединяя новые щупальца к своеобразной мелодии, отчего толстые металлические штыри, как-то подозрительно завибрировали. Коллектив, это сила. Молодые парни глухой деревни, в такт раскачивали прутья, которые, со временем, грозились выскочить из бетонных плит. Открывать дверь и призывать задержанных к порядку с помощью физической силы был не вариант. Задержанных было больше, чем нас. А если кто-то из местных умудрится в свалке выскользнуть из клетки и прорвется к входной двери— щеколду откинуть в сторону можно за мгновение…

Пахом вздохнул, бросив взгляд на потолок, с которого сыпалась бетонная пыль и снял с пояса белый, помятый баллон без этикетки, с малиновым распылителем.

Струя «черемухи», щедро оросила обитателей клетки и буквально ошеломила их. Парни, закрыв лица ладонями бросились в рассыпную, насколько это можно было сделать в загоне три на три метра. И наступила тишина. Легкое облачко «черемухи» на служивых почти не действовало. Баллоны, выдаваемые на службе, были откровенной дрянью, а при сильном ветре облачко «слезогонки», зачастую возвращалось от жулика обратно. Однажды, из-за трещины в распылителе, я получил струю едкой жидкости прямо в свой, широко открытый, глаз. Но, через несколько минут, местные ребята растерли горящие от «черемухи» глаза ладонями до дикой боли, поняли, что больно все равно, и с новой силой бросились на решетку. Баллоны зашипели снова. Через пять минут помещение первого этажа было заполнено облаком слезоточивого газа. Мы стояли у с окон второго этажа. Внизу народ разделился на две группы. Большинство сидело на полу, очень тихо, накрывшись одеждой с головой, но человек восемь, самых отчаянных зажмурив глаза, растирая по мордам потоки слез и соплей, продолжали долбиться в решетки, хотя и безрезультатно — слаженности и сил уже не хватало. А снаружи было все очень грустно. Толпа, человек в пятьдесят, окружила опорный пункт милиции со всех сторон. На нас, из-под нечесаных, лохматых патл смотрели черные от ненависти глаза.

— Мы вас, урусы, как стемнеет, вместе с «опорником» сожжем — орали снизу, и почему-то этим словам мы верили.

Покрасневшее Солнце уже клонилось к высоким горам Восточных Саян на