Казароза - Леонид Абрамович Юзефович

— Откуда у вас этот пистолет?

— Я военный врач, мне по штату положено.

Эту фразу Свечников слышал уже раз десять. Как, впрочем, и все остальное.

— С собой-то зачем его принесли?

— Я же вам говорил. Чтобы дома не оставлять.

— Говорили, но я так и не понял почему.

— Боялся, что украдут.

— Кто его может украсть?

— Мало ли.

— Вы что, всегда носите его с собой?

— Не всегда.

— А позавчера для чего взяли?

— На всякий случай. Не хотел оставлять дома.

Точно такой же разговор состоялся между ними полчаса назад. Сейчас круг замкнулся по второму разу. Вздохнув, Свечников перевел взгляд на Иду Лазаревну.

— Ты-то меня почему обманула?

— В чем? — искренне удивилась она.

— Еще спрашиваешь?

— Я тебя не обманывала. Я в самом деле нашла его около нужника.

— Почему не сказала, что это его пистолет?

— А зачем?

— Здрасте! Я же тебя спрашивал, чей он.

— Я и ответила: теперь — мой.

— Но я спросил, чей он был раньше, и ты сказала, что не знаешь.

— А кто ты мне такой, чтобы все тебе рассказывать? — парировала Ида Лазаревна.

— Ладно. — Свечников поднялся. — Поехали.

— Интересно, куда это?

— В губчека. Не хотите говорить мне, расскажете там.

— Пожалуйста, подождите! — остановил его Сикорский. — Что именно вы хотите знать?

— От вас — одно. Чего ради вы притащили этот пистолет в Стефановское училище?

— А от меня? — спросила Ида Лазаревна.

— От тебя — другое. Сама знаешь что.

— Почему я не доложила тебе, чей это пистолет?

— Да.

— Не хочу, миленький, чтобы председателем правления выбрали тебя. Варанкина так и так не выберут, а лучше уж он, — кивнула она на Сикорского, — чем ты.

— Какая тут связь?

— Элементарная. Ну, испугался человек. Почему, не важно. Все мы теперь пуганые. А ты вокруг этого несчастного пистолета такое бы накрутил! Я тебя знаю. У Ивана Федоровича не осталось бы никаких шансов.

— Идочка, выйди, на минутку, — попросил Сикорский, когда она умолкла.

— С какой стати? Это моя комната.

— Хорошо, тогда мы выйдем.

В коридоре, плотно прикрыв за собой дверь, он сказал:

— Жена у меня пьет. Осенью напилась до полного безумия, взяла мой пистолет… Словом, чуть его не убила.

— Сына? — догадался Свечников.

— Да. Плечико ему поранила, но решила, что все, мертв, и выстрелила себе в грудь. Чудом жива осталась… А все ради меня. Чтобы нашел я себе другую, детишек нарожал, был бы счастлив, а ее, мертвую, снова полюбил бы за то, что она для меня сделала… Слава богу, оба живы, но пистолет я с тех пор дома не оставляю. Хоть он и без патронов, а все-таки от греха подальше. Она ведь это дело не бросила. Попивает.

— На что вам пистолет-то? Сдали бы, и делу конец.

— Не могу. Без него моя Ольга Глебовна в два счета сопьется. Атак покажешь его ей, она как-то в разум входит.

Вернулись в комнату.

— Тряпочки чистенькой у тебя не найдется? — обратился Сикорский к Иде Лазаревне.

— Какой еще тряпочки?

— Желательно белой.

— Для чего это?

— Увидишь.

Он с сомнением принял протянутый ему лоскут, относительно белый, но грязноватый.

— Ладно, сойдет.

С треском оторвал кончик, намотал его на карандаш, затем взял со стола пистолет, ввел этот банник в дуло и, покрутив там, вынул обратно.

— Ни пятнышка, видите? — продемонстрировал Сикорский снятую с карандаша тряпочку. — Нагара нет, значит, в последнее время никто из него не стрелял.

— Что я и говорила, — победно улыбнулась Ида Лазаревна. — А ты не верил.

— Ты, случаем, его не почистила? — спросил Свечников.

— Странный вопрос, — ответила она высокомерно.

— Почему?

— Для тебя — странный. Ты же меня знаешь. Действительно, что-либо мыть, вытирать и чистить было не в ее правилах.

— Казарозу убили не из него, — подытожил Сикорский, кладя пистолет на стол.

— Какого же черта, — взорвался Свечников, — вы его выбросили? Можете мне объяснить?

— Нет.

— Не хотите?

— Не могу.

— Почему не можете?

— Сам не знаю. Как-то так получилось. Выбросил, а потом уж сообразил, что можно было и не выбрасывать.

Свечников скверно выругался и, оставив пистолет на столе, вышел на улицу. След в очередной раз оказался ложным. Нейман сбил с толку своими подозрениями, будто стреляли в него, Свечникова, а попали в Казарозу.

Теперь он знал про нее многое, но понимал хуже, чем раньше, когда не знал ничего. Стоило только подумать о ней, как она превращалась в пятно пустоты. Тайна ее души таилась в загадке ее смерти.

Берясь за вожжи, он впервые со вчерашнего вечера подумал о гипсовой ручке. Одновременно, как когда они с Сикорским отъезжали от гортеатра, в кончиках пальцев опять ожило какое-то мутное воспоминание, до сих пор так и не сумевшее облечься в слова.

Варанкин был дома.

— Жена говорит, — сказал он, — вы ко мне вчера заходили. Со стола ничего не брали?

— Брал. Если снова напишете, — предупредил Свечников, — мне тоже есть что про вас написать.

— Что, например?

— Что вы — не марксист, а перекрасившийся гиллелист.

— Даневич накляузничал?

— Какая разница, кто? Факт остается фактом. Гиллелизм — новая еврейская религия, а гомаранизм произошел от гиллелизма. Естественно, вы это скрываете.

То, что осталось от гипсовой ручки, побрякивало в кармане пиджака. Не вникая в протесты Варанкина, уверявшего, будто от гиллелизма до гомаранизма сто верст, и все лесом, Свечников по одному выложил эти обломки на стол, а затем, как из мозаики, сложил из них исходную фигуру. По мере того, как она рождалась из хаоса, на лице Варанкина проступало вялое недоумение.

— Что это? — спросил он, когда работа была закончена.

— Не притворяйтесь. Вы все отлично понимаете. Своим указательным пальцем Свечников коснулся гипсового, отходящего от остальных.

— Это, — сказал он, — еврейский народ, и он указывает путь к всечеловечеству. Правильно?