«Б» - значит безнаказанность - Сью Графтон

Мы приземлились в 4.56 по восточному времени. Моросил дождь, термометр показывал 70 градусов по Фаренгейту. Еще не рассвело, в здании аэровокзала горел тусклый, монотонный свет, а кондиционеры усиленно нагнетали искусственную прохладу, отчего казалось, будто это космическая станция, которая болтается на орбите, удаленной от Земли миль на сто. Ранние пассажиры целеустремленно сновали по коридорам, автоматически распахивались и захлопывались двери, отчаянно, точно лишившись надежды дождаться ответа, сигналили пейджеры. Создавалось впечатление, что все происходит здесь само собой, без всякого вмешательства со стороны человеческих существ.

Пункт невостребованного багажа "ТУЭ" открывался в девять, надо было как-то скоротать время. Вещей у меня не было, если не считать матерчатой сумки, где я держала зубную щетку и прочую мелочь, включая смену трусиков. Всегда беру с собой зубную щетку и смену трусиков. Я отправилась в туалет, чтобы привести себя в порядок. Умылась, пригладила влажной ладонью волосы, машинально отметив, какой неестественно бледной кажется кожа под жутковатым светом флуоресцентных ламп. В зеркале я увидела стоявшую у меня за спиной женщину, она меняла подгузники розовощекому младенцу, из тех, что похожи на взрослых, которые любят напускать на себя важность. Все время, пока мамаша обихаживала его, он с серьезным видом глазел на меня. Иногда так же смотрят кошки, так, словно мы с ними иностранные агенты, встретившиеся на явке и обменивающиеся тайными сигналами.

Я задержалась у стойки с прессой и взяла газету. Работал буфет, я заказала яичницу с беконом, поджаренный хлеб, стакан сока и не спеша позавтракала, заодно прочитав забавную статейку о человеке, который завещал все свои деньги говорящему скворцу. До семи утра я не в состоянии читать ничего серьезного.

Без четверти девять, дважды продефилировав из конца в конец по зданию вокзала, я – с ручной тележкой, которую, заплатив доллар, взяла напрокат, – подтянулась поближе к багажному отделению. В одном из застекленных отсеков виднелись аккуратно стоящие рядком чемоданы Элейн. Похоже, кто-то заранее позаботился о том, чтобы извлечь их из общей кучи. Наконец, мужчина средних лет в форменной одежде "ТУЭ", гремя ключами, открыл распределительный щит и стал – одну за другой – зажигать лампы. Это напоминало театр: вот-вот поднимется занавес и передо мной разыграют одноактную пьесу в скромных декорациях.

Я поздоровалась, предъявила корешки квитанций и прошествовала за человеком в форме в камеру хранения; там он, не проронив ни звука, погрузил мой багаж на тележку. Я ждала, что он попросит меня предъявить какой-нибудь документ, удостоверяющий личность, но ему, по всей видимости, было наплевать, кто я такая. Очевидно, к невостребованному багажу относятся так же, как к котятам, которые никому не нужны. Он просто обрадовался случаю сбыть его с рук.

Мне нужна была машина, и я отправилась в дешевое бюро проката. Накануне вечером я позвонила Джулии Окснер и предупредила, что заеду к ней. Теперь оставалось найти нужное шоссе на север. Толкая перед собой тележку, я пошла к автомобильной стоянке, подставив лицо мягкому, точно шелк, дождику. Парило. Пахло дождем и отработанным самолетным топливом. Забросив чемоданы в багажник, я взяла курс на Бока-Рейтон. Лишь когда я остановилась перед кондоминиумом и выгрузила чемоданы, до меня дошло, что все четыре на замке, а ключей нет. Очень мило! Может, Джулия что-нибудь придумает. Я занесла багаж в лифт, поднялась на третий этаж и в два захода перетащила вещи к квартире Джулии.

Я постучала и стала ждать. Наконец за дверью послышались шаркающие шаги, сопровождавшиеся радостными причитаниями:

– Иду, иду. Только не сдаваться. Осталось всего шесть футов. Лечу на всех парах.

Невольно улыбнувшись, я оглянулась. Квартира Элейн не подавала никаких признаков жизни. Даже коврик перед дверью исчез – может, внесли внутрь, может, выбросили; только золотистый квадрат тончайшего просочившегося сквозь ворс песка указывал на то, что коврик все-таки существовал.

Дверь открылась. Должно быть, старческий горбик между лопатками на спине Джулии давил ее к земле; она приходилась мне как раз по пояс и, для того чтобы увидеть мое лицо, вынуждена была наклонять голову-одуванчик набок и из такого положения косить глаза кверху. Кожа, сухая и тонкая, как пергамент, обтягивала руки наподобие хирургических перчаток, были видны вены и лопнувшие капиллярные сосуды. Бросались в глаза узловатые костяшки пальцев. Возраст сделал ее прозрачной, казалось, она медленно оплывает, как свеча, подожженная с двух концов.

– Кинси, дорогая! Так и знала, что это ты. Я тебя с шести часов утра поджидаю. Входи, входи.

Она посторонилась, уступая мне дорогу; я внесла чемоданы и закрыла за собой дверь. Джулия ткнула в один из чемоданов своей палкой и сказала:

– Они самые, я их узнала.

– К сожалению, на замке.

На всех чемоданах были кодовые замки, чтобы открыть их, требовалось набрать определенную комбинацию цифр.