Проклятый меч - убийцы Средневековые

Алимпато весело рассмеялся, хорошо понимая, что у меня не было другого выхода, кроме как пойти на страшный риск. В конце концов, именно по моей вине этот парень оказался в застенках дожа, а его короткая жизнь могла прерваться в любую минуту. Ничего другого он и не ожидал от меня. Слава Богу, он решил помочь мне в этом деле и предложил свой план операции:

— Я поговорю с тюремщиком, который женат на моей двоюродной сестре, и тот переведет парня в одну из камер, выходящих на канал. Они находятся ниже уровня воды, в них всегда сыро, грязно и зловонно, и именно поэтому там держат самых злостных врагов дожа. Но для малыша это почти те же условия, в которых он жил до заключения в тюрьму. А после этого, Ник, тебе и карты в руки.

Вот почему я сейчас плыл на лодке вдоль тюремной стены, слегка касаясь мокрых камней, и тихо окликал его в каждое зарешеченное окно, едва возвышавшееся над водой:

— Маламокко, ты здесь?

Из первых двух камер доносился лишь слабый шорох, который могли издавать либо изголодавшиеся крысы, либо обессиленные неволей и голодом заключенные, а из третьего окна послышался долгожданный ответ.

— Кто это? — донесся до меня приглушенный голос парня, от голода и страха мало напоминавший того беззаботного Маламокко, которого я так долго обучал различным фокусам.

— Это я, Баратьери. Пришел, чтобы вытащить тебя отсюда.

За металлической решеткой показалось удивленное лицо парня, поразившее меня своей бледностью. Но по блеску в глазах я понял, что он еще не до конца утратил врожденную задиристость и смелость. Я воткнул шест в илистое дно канала, чтобы закрепить лодку, и вынул из ножен меч. Парень с ужасом смотрел на меня из-за решетки.

— Баратьери! Что вы собираетесь делать? Изрубить меня на мелкие куски, чтобы потом протащить сквозь решетку?

— Давай без глупых шуток, а то я все брошу и уйду к чертям собачьим.

Я достал из кармана пару перчаток из толстой грубой кожи, взялся обеими руками за острое лезвие, причем правая находилась у самого острия, и мысленно повинился за то, что собираюсь использовать это грозное оружие таким неподобающим образом: «Кто бы ты ни был, славный мастер-оружейник, прости меня за столь пренебрежительное отношение к твоему клинку».

И я стал долбить рыхлый от воды камень в том месте, где крепился один из металлических прутьев решетки. Лодка раскачивалась от моих ударов, и в результате этот процесс оказался намного более трудным и неудобным, чем я предполагал. Но постепенно дыра вокруг прута увеличивалась, а вместе с ней росла надежда. И вот уже мы с Маламокко принялись расшатывать прут с обеих сторон. При этом я так громко кряхтел, что испугался, как бы кто не услышал. В конце концов мы вырвали прут, и образовалась дыра, вполне достаточная, чтобы Маламокко мог протиснуть сквозь нее свое истощенное голодом тело. А я в это время благодарил Бога, что мальчишка не успел поправиться за то время, когда я обильно откармливал его за свой счет. Я сунул меч в ножны, пообещав себе непременно наточить клинок при более благоприятных обстоятельствах, и помог парню покинуть темницу. Оказавшись на свободе, тот улегся на дно лодки, дрожа всем телом, пока я не доставил его к дому дядюшки. Там он наконец-то почувствовал себя в безопасности и немного успокоился.

Через несколько часов я пожалел, что освободил его из тюрьмы. Едва придя в нормальное состояние, он стал без умолку болтать, останавливаясь лишь затем, чтобы проглотить очередную порцию мяса из кладовки моего дядюшки. А рассказывал он сказки о своей безумной храбрости во время ареста. Это была всего лишь бравада маленького мальчика, изрядно меня утомившая.

— Между прочим, Баратьери, я им ничего не сказал. Все время твердил, что не знаю никакого Лазари и уж тем более Джулиани. Но я же вас действительно не знал!

И он отправил в рот очередную порцию лучшего копченого мяса из запасов моего дядюшки. Я шутливо погрозил ему пальцем, и он весело рассмеялся. Он действительно много натерпелся в тюрьме, и поэтому я позволил ему немного расслабиться и похвастаться своими подвигами.

А он продолжал тараторить:

— Но что самое интересное, я совершенно случайно узнал имя человека, который выдал вас «властелинам ночи».

Эти слова заставили меня насторожиться. Если я действительно намеревался отыскать истинного убийцу Лазари, то лучше всего было начать с человека, толкнувшего меня в это дерьмо. Я почти не сомневался, что он назовет имя Паскуале Вальера, но ошибся.

— Они думали, что я ничего не слышу, но когда меня допрашивали, то шептались о каком-то человеке по имени Себенико.

Я мог бы войти в мастерскую серебряных дел мастера Себенико, что в Мерсерии, прямо с порога дядюшкиного дома, но в этом случае он бы меня заметил и скрылся. Поэтому в ту ночь я еще раз проскользнул через черный ход, прыгнул в лодку и поплыл по узкому каналу в противоположном направлении. Я миновал Мерсерию, обогнул задние дворы мастерских и жилых домов и подошел к дому Себенико с другой стороны. Неподалеку от него канал пересекала небольшая улочка, образуя арочный проход, пролегавший под зданиями. Я тихо причалил возле этого подземного перехода и ступил на сухую поверхность. Слева возвышалось здание мастерской и жилые помещения мастера Себенико, выдавшего меня полиции. Вряд ли он собственноручно убил Доменико Лазари, но я ни минуты не сомневался, что это один из моих заклятых врагов, не простивших мне слишком маленький доход от моего сирийского торгового предприятия. И это объясняло его действия.

Зная, какое количество серебра хранится в его мастерской, можно было предположить толщину дверей его дома и крепость засовов. Но деревянные перекрытия арочного свода часто были тонкими и быстро сгнивали от воды и сырости. Я взобрался на бочки, которыми был забит узкий проход, и уцепился за деревянные балки перекрытия над моей головой. Надо мной мог быть коридор или даже жилая комната в доме Себенико, но узнать этого я не мог. Какое-то время я прислушивался, но не услышал ни звука. Конечно, это было рискованно, но другого выхода не существовало.

Я снова вынул из ножен меч и решил еще раз использовать его не по назначению. Создатель этого чудесного оружия, должно быть, в гробу перевернулся от такого надругательства над своим творением. Не долго думая я просунул острие клинка, немного погнувшегося от долбежки камня в тюремном окне, в щель между двумя досками в том самом месте, где