Маскарад любовных утех - Дарья Донцова

* * *

В небольшой комнате, поделенной на две части невысокой деревянной стойкой, сидела пожилая женщина в серо-синем халате. Услышав звук колокольчика, она оторвалась от книги и недовольно пробурчала:

– Если вы за посылкой, то поздно, выдача уже закрыта. Завтра приходите, да пораньше.

Я вынула из сумки конверт.

– Не знаете случайно, кто отправил это письмо?

Пенсионерка закрыла томик в бумажной обложке.

– Женщина, здесь почта, а не клуб знакомств. Ящик снаружи висит, кто чего в него кладет, нам не видно. Иногда хулиганье дрянь запихивает. Вчера, например, дохлую мышь сунули. А в чем ваша претензия? Доставили поздно? Корреспонденцию вскрыли? Что не так? Если внутри были деньги, то мы за их пропажу не отвечаем.

– Не собираюсь жаловаться, – успокоила я тетушку, – просто конверт доставлен не по адресу. Вернее, название улицы и номер дома наш, но тот, кто отослал письмо, ошибся, по этому адресу живем мы.

– А почта при чем? – начала злиться женщина. – Как на конверте указано, туда и доставили.

– Меня зовут Евлампия. А вас как? – попыталась я наладить контакт с не особо приветливой бабкой.

– Валерия Сергеевна, – ответила та. – Хотите жалобу на меня накатать?

– Конечно, нет! – заверила я. – Прочитайте послание.

Пенсионерка взяла листок, прищурилась и через секунду воскликнула:

– О, господи! Вот же бедолага!

– Знаете автора? – обрадовалась я. – Да, жаль несчастного ребенка. Не знаю, куда его мать отправила, но ей надо быть в курсе, как малышу плохо, и…

– Это не ребенок писал, – перебила меня Валерия Сергеевна, – а взрослый человек. Через четыре дома от нас находится красное кирпичное здание, на тюрьму похожее. Видели?

– Не обращала внимания, – ответила я.

– Охо-хоюшки, – вздохнула бабушка. – Это интернат для тех, кто сам себя обслужить не может. Иду иногда мимо и думаю: «Пенсия у тебя, Лера, копеечная, на почте платят слезы, зато избушка своя, курочки-кот-собака есть, в любимой постели сплю, Смолякову себе новую покупаю, телик гляжу, когда хочу, на своих ногах хожу и с головой пока дружу. А некоторые смолоду убогие, вот где беда, ничего-то хорошего у них нет».

– Думаете, автор пожилой человек, вынужденный находиться на гособеспечении? – уточнила я. – Но он обращается к матери, просит его домой забрать.

Валерия Сергеевна покрутила пальцем у виска.

– Если в мозгу каша, то разумных слов ждать не приходится. И там молодые есть, не все старики. Кое-кого за ворота погулять выпускают, даунов, например. Их в интернате несколько. Милые такие – улыбаются, здороваются, на детей похожи. Иногда сюда заглядывают, я их ирисками угощаю. Они немного соображают, на уровне первоклассников, не больше. Наверное, кто-то из них письмо и нацарапал. И где только конверт с маркой взял?

– Хорошие в заведении порядки, если умственно отсталого человека одного на улицу отпускают! – возмутилась я.

– Раньше в приюте Алла Геннадьевна в начальницах ходила, – вздохнула бабуля, – при ней порядок был, несчастные инвалиды ели досыта, воспитатели их гулять водили. Моя соседка Люба там медсестрой служила. Оклад крохотный, но у некоторых бедолаг родственники есть, они персоналу приплачивали, и на кухне всегда бесплатно кормили. Год назад в доме престарелых администрация поменялась, теперь Кирилл Андреевич правит. Не помню точно, когда он на царство сел, а вот как тогда он выглядел, не забыла. Приехал на машине-раздолбайке, в куртке обдергайке, ботинках дерьмодавах, сам – тощий дрыщ. А сейчас закабанел, полушубок из нерпы нацепил, в Селезневке трехэтажный кирпичный особняк купил. Ну и где он средства взял? К гадалке не ходи – у инвалидов спер. Люба моя из дома престарелых через месяц после смены руководства удрала. Такое рассказывала! Кормят теперь несчастных гнильем, постельное белье рваное, набрали новых санитаров с медсестрами, а те руки распускают. Порядочные-то люди, вроде Любы, сбежали.

– Неужели никто не жалуется на отвратительное обращение? – удивилась я.

Валерия Сергеевна склонила голову.

– В доме живут больные люди, которых родные под опеку государства сдали, или сироты одинокие, бесправные. Интернат государственный, а у нас только кричат о почете и уважении для тех, кто болен или стар, на самом деле считают таких людей мусором. Знаете, какая у меня пенсия? Ее только на коммуналку и другие счета хватает. Я, когда свои копейки получаю, думаю: это намек тебе, Лера, что зажилась на этом свете, пора на тот. Отдала государству свою молодость, здоровье, пахала без малого сорок пять лет на заводе в три смены, а теперь топай на кладбище поживей, не мешайся под ногами.

– Несчастный человек отправил письмо в «Крот», наверное, у него там мать живет, – пробормотала я. – Вот уж странность!

– Что странного? – не поняла старушка.

– Люди в поселке не бедные, неужели они родственника в приличное место устроить не могли?

Валерия Сергеевна поежилась.

– Если ты обеспечен, то хороший человек, да? А бедный – мерзавец?

– Никогда так не думала, – возразила я.

– Тогда чему изумляетесь? – хмыкнула собеседница. – Среди богатых полно негодяев. Ведь как в жизни бывает? Вышла женщина второй раз замуж за деньги, а больного ребенка от первого брака в дом призрения сдала, новому супругу ничего о дауне не сообщила. Или, допустим, мать свою убогую сховала подальше от глаз зятя. Сплошь и рядом такое случается. И бедные так поступают, и те, что на золоте едят. Вы шум не поднимайте, не ходите в интернат. Если волну погоните, только хуже беднягам сделаете. Дойдет до директора интерната, что кто-то из его подопечных на тяжелую жизнь жалуется, он всему контингенту разгром немцев под Москвой устроит. Думаете, если разборку затеете, бедолагу домой заберут? Нетушки! Раз в интернат загнали, жить несчастному там до смерти.