Кадры решают все - Мария Воронова

– Ты в своем уме, Астахова? – грозно спросила Татьяна Борисовна. – Кто тут будет нянчить твоего младенца, пока ты пробуешься? Вот он?

Длинным пальцем с безупречным кроваво-красным маникюром она указала на испитого мужичка в синем рабочем халате.

– Я думала, мы сегодня просто поговорим, – пролепетала Настя.

– Ты погубить хочешь своего ребенка, что ли? Он же умрет, если хоть полчаса посидит у нас в редакторской, там такой табачный смрад, что взрослые не все выживают.

Настя потупилась:

– Татьяна Борисовна, я обо всем договорилась, подруга должна была посидеть, просто не смогла в самый последний момент.

– И сколько еще нас ждет таких последних моментов? Каждый раз запись срывать, когда тебе не с кем будет оставить ребенка?

– Нет, это сейчас только, а с осени Данилка в ясли идет.

Татьяна Борисовна фыркнула:

– Знаешь что, моя дорогая, обычно я советую девушкам крепко подумать, что они хотят: быть хорошими женами и мамами или работать на телевидении. Очевидно, что тебе этот совет давать поздно, ты свой выбор сделала. Займись семьей, Астахова, и не морочь голову занятым людям.

Данилка потянулся к большой бирюзовой брошке под горлом Татьяны Борисовны, а когда Настя перехватила его ручку, скуксился и захныкал.

– Я смогу совмещать, – пробормотала она.

– Я вижу. Опоздала, явилась с младенцем, которого здесь совершенно некуда приткнуть, а дальше что? Как еще ты продемонстрируешь нам свое наплевательское отношение? Все, Астахова, иди домой, пока тут ребенка не угробила. Смотри, он спать хочет у тебя.

Действительно, без дневного сна и избытка новых впечатлений Данилка не мог ни бодрствовать, ни уснуть и горько заплакал у нее на руках.

Выйдя в вестибюль телецентра, Настя поняла, что обратная поездка на метро окажется для сына слишком серьезным испытанием, и поймала такси, хотя такая роскошь была ей теперь не по карману.

Снова она проворонила свой шанс, господи, надо же быть такой дурой несуразной! Ее послали, она и пошла, а надо было каяться, падать в ноги, умолять, напирать на свою трудную долю матери-одиночки. Все так поступают, одна она не умеет.

Татьяна Борисовна хорошая женщина, она наверняка эту свою тираду произнесла в воспитательных целях, специально, чтобы Настя в перспективе прочувствовала ответственность и налегла на дисциплину, а сейчас пала в ноги и раскаялась, а она взяла и ушла. Не бежать же солидному редактору за строптивой актрисулькой, в самом деле.

Плохо, что Лариса не предупредила, что не придет. Тогда Настя попросила бы посидеть дружелюбную соседку, с которой сегодня гуляла на площадке и которую выручала в такой же ситуации. Или, зная, что Лариса не может, вышла бы с Данилкой пораньше, и не было бы этого дурацкого пятиминутного опоздания, воздействовавшего на редакторшу, как красная тряпка на быка.

Вернувшись домой и уложив сына, которому эта поездка, похоже, будет стоить режима дня, Настя принялась названивать Ларисе на работу, представляя себе всякие ужасы, но голос подруги был совершенно спокоен.

– Лариса, все в порядке?

– Настя! – в трубке раздался бодрый Ларисин голос. – А я звоню-звоню! Тоже уже не знала, что и думать!

– А почему ты не пришла?

– Ой, слушай, тут такой форс-мажор, что меня никак не отпустили! Вот понимаешь, как назло! Закон подлости, именно когда тебе что-то нужно позарез, возникают обстоятельства непреодолимой силы.

– Прямо никак было невозможно?

– Под угрозой увольнения.

– Ты бы хоть позвонила.

– А я звонила, между прочим, но трубку то никто не брал, то было занято. Я раз пятнадцать набирала, пока начальница меня не отчитала, что я занимаюсь черт знает чем, пока все работают.

– Понятно… – протянула Настя, – ну, слава богу, ты жива, а то я уже надумала…

– Не беспокойся. А у тебя как дела? Ты не поехала?

– Можно считать и так, – Настя решила не вдаваться в подробности, – и осталась без работы.

– Жаль…

– Еще как. Ну ладно, до вечера.

Сил совсем не осталось, и Настя легла на диван, не сняв платья, благо на телевидении ей не работать и однотонные вещи больше не понадобятся.

Не хотелось ни бояться за Игоря, ни жалеть о потерянной работе, а только дожить до нового дня, когда, может быть, что-то изменится.

Вспоминалось хорошее, безмятежное детство с родителями, а потом почему-то Рымарев. Интересно, если делать запрос, то какой указывать год рождения? Он ведь молодой, не больше сорока, хотя трудно определить возраст по его обветренному, выдубленному морозом лицу. И глаза цвета ясного северного неба, очень красивые… Настя поежилась.

Они ведь похожи, для него «нет» тоже значит «нет». Когда Настя отказала, он не стал уговаривать и подливать ей коньяк в надежде, что она опьянеет и согласится.

Просто вышел, чтобы она легла спать, и, кажется, бродил по поезду до утра, потому что вернулся в купе, только когда поезд уже замедлил ход и неспешно продвигался по ленинградским предместьям, а Настя сидела на краешке полки готовая к выходу.

Хотелось еще подумать о Дмитрии Зосимовиче, но тут в прихожей раздался стук открываемой двери. С работы вернулась Лариса. Настя немножко напряглась, ожидая от подруги извинений и предчувствуя, что не так просто будет сказать «ничего страшного», но Лариса даже не зашла к ней в комнату.

Напевая что-то себе под нос, она прошла в ванную, потом хлопнула дверца холодильника.

– Ну Настенька! Вечно одно и то же! Неужели трудно было картошки к ужину начистить?

– Что? – изумление придало Насте энергии, и она вышла в кухню.

– Еще и в уличной одежде до сих пор… Посмотри на себя, ты же становишься настоящим Обломовым.

– Я устала.

– Ну, знаешь, от чистки четырех картошинок точно не надорвешься. Могла бы уж…

– А ты могла бы уж отпустить меня в телецентр, – оборвала Настя.

– Я тебе объяснила, что форс-мажор. Я сунулась к начальнице, а она говорит, или работай, или пиши заявление по собственному желанию. Что мне, по-твоему, было делать? Уволиться, чтобы мы все втроем с голоду сдохли? Я ж кормлю семью!

Слова Ларисы звучали логично, но не были правдой, по крайней мере до сегодняшнего дня. Пока они клали одинаковые суммы в кошелек для хозяйственных расходов, но теперь, когда с телевидением прокатили, в театре непонятно что, а в кино Настина репутация навсегда испорчена, Лариса вполне может остаться единственной кормилицей.

– Ты могла хотя бы предупредить.

– Я пыталась. У тебя было занято.

– Ничего подобного.

– Значит, телефон сломался.

– Нет, работал, я проверяла.