Ласточкин крик - Ахмет Умит

быть, все было иначе, но мне запомнилось именно так. С каждой секундой он все сильнее распалялся. Я был растерян, мне было страшно стыдно. Я не понимал, как мне себя защитить. Не знал, как противостоять взрослому человеку. Я мог только повторять: «Стойте, Эмир-бей, остановитесь, пожалуйста». Но язык меня не слушался, я говорил так тихо, что даже не уверен, слышал ли он меня. Не помню, как это именно случилось, но я стал шарить рукой по столу и нащупал щипцы, которые использовали, чтобы жарить на огне каштаны. Этот гад был так увлечен, что совершенно ничего не замечал вокруг.

И я вонзил щипцы в его лицо. Он заорал, по щеке потекла кровь. Я в ужасе смотрел на него. Он коснулся ладонью лица, понял, что рана довольно глубокая, и начал кричать: «Ублюдок, мать твою, что ты сделал?» Потом бросился на меня, щипцы выпали у меня из рук, и я не знал, как теперь защищаться. Он отвесил мне сильную оплеуху, я попытался спрятаться под столом. Но он был так разъярен, что опрокинул стол и начал осыпать меня пинками. Я свернулся калачиком, но это помогало слабо. Последний удар, который я помню, пришелся мне по носу, а дальше – темнота…

Али снова замолчал, потому что поймал взгляд Зейнеп. Девушка была смертельно бледна, глаза широко распахнуты, рот приоткрыт. Мы все вместе сейчас переживали то, что произошло много лет назад в комнате с раскаленной печью; жуткая сцена, где директор приюта пристает к маленькому мальчику, а потом до полусмерти его избивает, стояла у нас перед глазами.

– Даже хорошо, что после удара в нос я отключился, – грустно улыбнулся Али, – во всяком случае, на этом мой кошмар закончился. Очнулся я уже в медицинском кабинете. Болело все тело, но я утешал себя тем, что у меня хотя бы получилось отстоять собственную честь. В этот момент я увидел свои запачканные кровью штаны. Неужели он изнасиловал меня, пока я был без сознания? Меня накрыло глубокое чувство стыда и бессилия. Медсестра раздела меня и обмыла. От стыда я даже не мог спросить у нее, что произошло. «Ах, бедный мальчик, – заговорила она сама. – Гореть этим мерзавцам в аду. До чего же безжалостно они тебя избили. Слава Аллаху, директор успел прийти на помощь. Но ему тоже сильно досталось…» Я сразу понял, что Хиджаби ей наврал. Конечно, я хотел возразить, но кто поверит маленькому ребенку? Тут дверь распахнулась, и вошел этот урод с пластырем на лице. Он мило улыбнулся мне и сказал: «Ну наконец-то пришел в себя! Не бойся, бандиты, напавшие на тебя, сбежали, ты сейчас в безопасности». От его слов я заплакал. Даже не заплакал – зарыдал, громко и протяжно. Чтобы остаться со мной наедине, этот урод попросил медсестру срочно согреть для меня молока. Стоило ей выйти за дверь, он нахмурил брови, взял меня за плечи и сказал: «Расскажешь кому-нибудь, убью». Я не смог ничего ответить, тогда он встряхнул меня и переспросил: «Ты понял?» – и я покивал испуганно. «Если хоть кому-то слово скажешь, я тебя прирежу. А потом твой труп закопаю на берегу реки. Все ясно?» Я до колик испугался, так никому ничего и не рассказал. Через три месяца он получил новое назначение и свалил из нашего детского дома…

Али снова замолк и тяжело вздохнул.

– В моей детской памяти осталось одно темное пятно. Я долго переживал, а не сделал ли со мной Эмир-бей ничего плохого, пока я был в отключке? И я дал себе слово, что, когда вырасту, найду его и заставлю ответить за все, что случилось. Когда вчера у мечети я понял, что Хиджаби и Эмир – это один и тот же человек, я испытал смешанные чувства. Вот он, шанс, которого я ждал все эти годы. Сначала я подумал, что очень хочу его убить, а потом понял, что это неправильно. Я уже вырос, я охраняю порядок, я не могу, я не должен никого убивать. Но меня крайне взбесило, что этот мерзавец продолжает спокойно разгуливать на свободе. И я захотел с ним поговорить. Посмотреть в его подлые глаза… Я должен был это сделать именно тем вечером. За долгие годы я так и не смог справиться с тем страшным детским переживанием… Мне надо было пойти домой к Хиджаби. Я хотел просто с ним поговорить, но, когда пришел, обнаружил его уже убитым. Кто-то зарезал его и раскидал все вещи. Это не удивило меня – скорее, я был разочарован. Как же, кто-то помешал мне отомстить… Хуже всего было то, что теперь я не смогу узнать о том, что произошло тем вечером, довел ли он свое подлое дело до конца… Но тут мой взгляд упал на вытащенные ящики. Убийца или убийцы что-то искали в доме. У меня в голове стала складываться картинка. Скорее всего, убийство совершили люди Дудки, но что они искали? И тут меня осенило – я вспомнил о черной тетрадке! Неужели они искали именно ее? Эмир-бей вел дневник, а значит, там он и про меня написал. Я стал искать и быстро обнаружил тетрадь. Она лежала в печке, в коробке, завернутой в два слоя полиэтилена. Я стал пролистывать ее, но записей было очень много. Он вел дневник чуть ли не всю свою жизнь. Тут послышался вой полицейских сирен, я выглянул в окно и увидел, что к дому направляется Выродок Эрджю и его люди. Я быстро вышел на лестничную площадку, спустился на пролет вниз и спрятал тетрадь в шкаф со счетчиками, а потом снова вернулся в квартиру. Я ведь знал, что наверняка засветился на камерах наблюдения. Эрджю я ничего не сказал, потом пришли вы, и я не смог найти в себе храбрости сразу вам все рассказать. А дальше вы знаете: я сбежал, но перед тем, как покинуть здание, спустился на пролет вниз и забрал тетрадку, спрятал ее под рубашку. И дома уже прочитал. Оказывается, Эмир тогда со мной ничего не сделал! Увидев, что я отключился, он испугался – мало ли, вдруг умру, и отнес в медпункт. Но правда меня все равно не успокоила. Хоть он меня не изнасиловал, но все равно ведь приставал. О мертвых, конечно, плохо не говорят, но, пока я читал эти страницы, я понял, что смерть – это лучшее, чего мог заслужить этот недочеловек… В середине тетради я наткнулся на знакомое имя: Дудка Исмаил. То есть Эмир называл его Душка Исмаил.