Я тебя найду - Харлан Кобен

Двери лифта распахнулись на уровне G3.

– Парковочное место сорок семь, – произнес ее сопровождающий. – Будьте внимательны за рулем.

На указанном месте ее ждала «хонда-аккорд», как заверила Эстер – точно не украденная и не взятая напрокат, так что и ее было не отследить. Садясь за руль, Рейчел проверила телефон: Дэвид только что прислал сообщение. Ого!

То, что он в Ревире, да еще недалеко от своего старого дома, немало ее удивило. И Рейчел призадумалась. Прежде поездка домой не входила в его планы, более того, Дэвид сам подчеркивал, что очень опасно появляться в родных местах. Похоже, информация, полученная им от Хильды Уинслоу, заставила его рвануть в Ревир. Рейчел не понимала почему, но ей это и не нужно было. Она завела машину и поехала на север.

* * *

Эдди кладет трубку и сообщает, что устроил мне встречу через несколько часов.

– А пока не хочешь отдохнуть в задней комнате? – интересуется он.

Я отказываюсь и называю ему номер своего запасного телефона.

– Позвонишь мне, когда точно узнаешь время?

– Конечно.

Поблагодарив его, я выхожу на улицу. Знаю этот район как свои пять пальцев. Такие места обычно сильно не меняются, не в последнюю очередь из-за близости водоемов. В Ревире выстроили новые высотные здания с видом на пляж; ну а здесь, в местах, где я вырос, рядами стоят все те же дома – может, и перекрашенные, выстланные алюминиевым сайдингом или расширившиеся за счет пристроек, однако все равно смотрятся они почти одинаково. Большую часть моего детства я срезал путь через соседские дворы и частенько прятался в них от нагоняя и скуки.

Мой отец сейчас так близко.

Я все понимаю, идти опасно. Уверен, на меня открыли ту еще массовую охоту и наверняка наблюдают за домом, где до сих пор живут мои отец и тетя. Неудивительно. Однако и копам за всеми зайцами не угнаться. Они знают: прошлой ночью я был в Нью-Йорке, так неужели я вдруг рвану оттуда в Ревир? Пожалуй, навести их на меня могла бы Хильда Уинслоу, однако сомневаюсь, что она рискнула бы признаться в даче ложных показаний на суде.

Ныряя в задние дворы, знакомые мне по юношеским приключениям, я все поглядываю по углам. Я не встречаю здесь никакой опасности, правда и слежка не означает, что прямо перед домом будет припаркован полицейский фургон. Интересно, безопасно ли будет навестить родных? Или стоп, вернемся немного назад: есть ли смысл идти к отцу и тете Софи после стольких лет? А вдруг мой визит их расстроит? Как бы там ни было, меня тянет в мой старый дом. Я сбежавший уголовник, и мне надо бы убить несколько часов; и неужели странно, что я хочу повидать самых дорогих мне людей? Конечно же нет. Но мой основной мотив и цель по-прежнему неразрывно связаны с Мэттью.

Во дворах между Торнтоном и Хайлендом я чувствую себя безопасно. Они, в основном многоквартирные, так тесно прислонились друг другу, что даже соседям неясно, где заканчивается их собственность и начинается чужая. Из-за этого в квартале когда-то вспыхивали жаркие пикировки. Например, когда мне было четырнадцать, Сигельманы утверждали, что садик мистера Крестина вышел за пределы его участка; в качестве компенсации они требовали несколько его помидоров, между прочим лауреатов местной выставки. Я буквально в эту минуту перебегаю эту спорную границу и встречаю дом миссис Бордио. Она жила здесь со своим сыном Пэтом, который страдал, как говорили, «ленивым глазом»; они съехали в начале двухтысячных, и я вижу, новые соседи лучше ухаживают за этим участком. Потому как в мое время он всегда стоял заросшим – прежде его косил отец Пэта, пока не погиб во Вьетнаме. В итоге мой старик все же составил сменный график, чтобы соседи по очереди косили газон миссис Бордио, – она же «платила» им за труды домашним арахисовым грильяжем. А вот и дом мистера Раскина, который однажды провел целое лето за постройкой огромной печи для пиццы из кирпича и бетона. Мистер Раскин съехал в 2007-м, а его печь стоит и поныне. Уж ей-то ничего не сделается, даже если однажды по району пройдет торнадо.

Впереди я вижу заднюю стенку дома, в котором я рос.

Растущий здесь кустарник стал гуще. Одно из моих самых ранних воспоминаний – из той поры, когда мне было три-четыре года, – это как папа и дядя Филипп строили качели во дворе. Адам и я с восхищением наблюдали за их работой. Стоял жаркий день; я помню, как отец то и дело подносил к губам бутылку «Бада», делал большой глоток и, замечая мой взгляд, обязательно подмигивал.

И конечно же, как забыть мою школьную подругу – Шерил. Чем ближе я к моему дому, тем сильнее воспоминание, совершенно постыдное, связанное с шалашом, построенным в честь празднования Суккота. Каждый год мистер Даймонд строил из прутьев и ветвей шалаш – он называется «сукка». Поставить такой во дворе – священная обязанность, хотя я уже и не помню почему. Другие парни в тюрьме, как ни странно, были подкованы в религии лучше всех, кого я знал. Я в эту их тусовку не очень вписывался. Так или иначе, сукка Даймонда была выше всех остальных в округе. Большая, насыщенного цвета, украшенная надписями на иврите, однажды поздно вечером в прохладном октябре она стала приютом мне и Шерил. Мы пробрались в шалаш Даймонда и просто лишились девственности. Ага.

Это воспоминание заставляет одновременно улыбаться и морщиться. Блин, да я любил Шерил. Я, будучи восьмиклассником, влюбился в нее с того самого дня, когда ее семья переехала на Ширли-авеню. Но Шерил ответила мне взаимностью лишь перед самым выпускным балом – и даже на него мы с ней пошли «просто как друзья». Ну вы понимаете. Мы общались двумя компаниями, и мне и ей было не с кем больше пойти. Той ночью мы в итоге поцеловались, правда в ее случае это было больше от скуки.

Именно тогда мы и начали встречаться.

Вспоминая, я прислоняюсь к дереву, растущему на заднем дворе у бывшего дома Даймондов. Мы с Шерил долго жили душа в душу. Наше короткое расставание в колледже случилось, в общем-то, по моей вине. Я поддался на чужие уговоры,