Одна ночь в Венеции - Валерия Вербинина

Когда Мерлен вошел, Анатоль как раз дрожащей рукой надевал очки. Приладив их, Ковалевский-младший недоверчиво воззрился на инспектора.

– Вы полицейский? Надо же, на вид моложе меня… Но вы точно не из газеты, а?

– Нет, что вы!

– Конечно, убийство русского графа в Париже – настоящая сенсация… – Анатоль злобно скривил рот. – Ваши документы при вас? Давайте их сюда!

Мерлен, про себя дивясь оказанному ему приему, подал графу свои бумаги и документ, которым его снабдил Папийон – на случай, если по какой-либо причине придется просить помощи местных властей. Тяжело дыша, Анатоль изучил представленные ему «верительные грамоты» и наконец соблаговолил вернуть их посетителю.

– Садитесь, прошу вас.

Больной откинулся на подушки. Лицо у него было совершенно измученное.

– О чем вы хотели меня спросить? Должен вас предупредить: еще в Париже доктора запретили мне много разговаривать, так что не тратьте время на ненужные отступления.

– Как вам будет угодно, месье. – Мерлен придвинул свой стул к столу, достал бумагу и ручку. – Должен вас тоже предупредить: разговор у нас официальный, потому что…

Анатоль нетерпеливо мотнул головой.

– Разумеется. Вы ведь приехали сюда не для того, чтобы попробовать швейцарский сыр… – Больной закашлялся и, вытащив платок, прижал его ко рту. – Начинайте!

– Итак, вы – Анатолий Ковалевский, родились в Петербурге в 1877 году, русский подданный, профессии не имеете. Верно?

– Все верно.

– До недавнего времени жили во Франции, лечились от туберкулеза…

– То во Франции, то в Швейцарии, – поправил Анатоль. – А от туберкулеза, к вашему сведению, вылечиться невозможно, если он зашел так далеко. – Граф кашлянул и, скомкав покрасневший платок, спрятал его. – Подайте мне стакан воды, пожалуйста… Вода в графине на столе.

Мерлен с готовностью исполнил его просьбу.

– Вам все же надо лечиться, месье. Я знаю, что с чахоткой трудно справиться, но ведь бывали случаи…

– Я уже лечусь, будьте спокойны, – ответил Анатолий, показывая на коробку пилюль, о которых даже далекому от медицины Мерлену и то было известно, что они – чистое шарлатанство. – И мне гораздо лучше, чем было, когда я только прибыл в Швейцарию. – Больной снова закашлялся.

– Если вам трудно разговаривать…

– Нет, поговорим именно сейчас, – невесело усмехнулся Анатоль, – потому что вовсе не уверен, что доживу до завтра, к примеру. Я, конечно, мечтаю дожить до того момента, чтобы убийце моего брата отрубили голову, но…

Ковалевский-младший пожал плечами. Руки его, лежавшие поверх одеяла, были совсем худые, с проступившими на них синими венами.

– Хорошо. Тогда я постараюсь быть как можно более краток. Вы хорошо знали вашего брата?

– Да.

– У вас были хорошие отношения?

– М-м… Не совсем. Видите ли, мы обыкновенная русская семья. Знаете, что это такое?

– Э… пожалуй, нет.

– Тогда я вам скажу. – Анатоль завозился в постели, поудобнее прилаживая подушку. – Два главных качества, которые характеризуют наши семьи, можно передать так: недружность и вечные раздоры. В сущности, это две стороны одной медали – неумения уживаться. Хуже всего, когда раздоры возникают из-за денег, но чаще свара начинается, что называется, на ровном месте. Из-за какого-нибудь пустяка ведутся целые домашние войны. Теща воюет против зятя, муж против родственников жены, жена против его родичей, старшие воюют с младшими, братья с сестрами или друг с другом. – Граф вздохнул. – Если меня сейчас спросить, из-за чего мы с братом ссорились, я и не вспомню. Но в тот момент был уверен, что совершенно прав, что имею право вести себя так, как веду. Я понятно излагаю?

– В общем, да.

– Иногда Павел казался мне невыносимым. Порой говорил какие-то вещи, которые меня задевали. Но теперь, когда вспоминаю, сколько он для меня сделал… Господи, каким же я был дураком! – тоскливо проговорил Анатоль, качая головой. – Но уже не могу попросить у него прощения за те огорчения, которые ему причинил. Впрочем, – добавил больной совершенно другим тоном, – это тоже наша русская черта. Мы ужасно любим сделать гадость, а потом каяться. Вместо того чтобы, как вы, европейцы, не делать гадостей, чтобы не было причин вымаливать за них прощение.

Мерлен кивнул. В голове у него мелькнуло, что русский характер и в самом деле чертовски запутанная штука.

– В общем, мы еще не отполированы цивилизацией настолько, чтобы понимать границы своего и чужого пространства. Но если кто-то извне вдруг задевает нас, он диву дается, как такие разобщенные и недружелюбные, скажем прямо, люди сразу же оказываются способны сплотиться, чтобы дать отпор. Вот когда на нас нападают – как когда-то ваш Наполеон, к примеру, – тогда мы бьемся до последнего, оставляя после себя буквально выжженную землю. А в обычной жизни мы равнодушные, замкнутые на себе эгоисты. Каждый народ эгоистичен по-своему, но русский эгоизм – нечто совершенно особенное. Выглядит он примерно так: было бы мне хорошо, а весь остальной мир пусть катится к черту. Поэтому в России никого не уважают – ни правительство, ни полицию, ни науку, ни прессу, ни даже графа Толстого. Мы безразличны к любым вопросам, которые не затрагивают напрямую наш маленький мирок. У нас нет гражданского общества, потому что таковое противопоказано нашему национальному характеру. Правда, в последние годы происходят кое-какие сдвиги, но, по-моему, они приведут только к…

Ковалевский заметил выражение лица своего слушателя и оборвал себя на полуслове.

– Впрочем, это ведь к протоколу не относится, верно? Вы хотели знать о моем брате. Так вот, раньше мне казалось, что я терпеть его не могу…

– Например, когда тот открыл окно в вашем присутствии? – спросил Мерлен, радуясь, что разговор вернулся к основной теме.

– Вам и это рассказали? Тогда должны были сказать и то, зачем он так сделал.

– И зачем же?

– Потому что я его попросил.

– Зачем?

– Мне хотелось его позлить. Я был раздражен и подумал, что если умру именно из-за этого открытого окна, брат всю жизнь будет сожалеть.

Нет, положительно, русские – очень странные люди, в изумлении помыслил Мерлен.

– Конечно, глупый и нелепый случай… Но я был в семье младшим, и мне всегда слишком много позволяли. – Анатоль вздохнул. – Может быть, тут и кроется основная причина того, почему мы с братом не могли ужиться. Он просто выводил меня из себя. А сейчас я мечтаю только об одном – найти и уничтожить того, кто лишил Павла жизни.

– У вас есть какие-нибудь соображения по поводу того, кто мог его убить?

– Я только и делаю, что ломаю себе над этим голову, – невесело усмехнулся Анатоль. – Но сколько ни перебираю кандидатов, все время ловлю себя на мысли – нет, не то.