Капитан госбезопасности. Ленинград-39 - Александр Логачев

Не признал бы в нем сейчас того ищущего смерть юношу поручик Ирбенев, с которым они пробирались на Юг в Добровольческую армию генерал-лейтенанта Деникина. Не узнал бы в пассажире «паровика» того длинноволосого, усатого командира сотни, запомнившегося в неизменной венгерке и папахе, Нестор Иванович, батька Махно. А жив ли сейчас батька? В тридцать четвертом еще был жив, после этого ничего о нем не слышал…

Никто, он уверен, и из польских товарищей по оружию, с которыми он выгонял из Полонии красного упыря Тухачевского, рубил в капусту его красноармейцев, не сказал бы сейчас, что на скамейке пригородного поезда сидит никто иной, как бородатый «пан Толек», отличавшийся беспощадностью и отчаянной храбростью.

Не сумели бы опознать его и американские знакомые, даже американские полицейские, которые имели полное подробное описание его внешности. А они до сих пор его ищут, все-таки он властями штата Огайо приговорен к смертной казни по обвинению в убийстве. Он сбежал тогда из полицейского автомобиля по дороге в центральную тюрьму штата, закованными в наручники руками разбросав конвоиров, и вернулся в Европу в трюме сухогруза.

Не узнал его однажды и друг детства Вовка Набоков, с которым их столкнула судьба в маленьком ресторанчике в Ницце. Он тогда специально подсел к нему за столик. Не узнал, а хотя как писатель должен обладать незаурядной наблюдательностью… Отец Набокова, как и Навроцкий-старший, был кадетом, состояли в партии Милюкова. Они дружили семьями. Но если отца Набокова застрелил в двадцать втором в Германии монархист, успешно делающий сейчас при Гитлере карьеру, то его отца расстреляли в первые дни большевистского переворота так называемые революционные матросы. На следующий день умерла от сердечного приступа мать…

Да и доведись каким чудом оказаться сейчас рядом с ним его финской жене Хельге, с которой он расстался всего-то позавчера, не вглядевшись как следует, она тоже бы не узнала мужа в сутулящемся, опустившим плечи мужчине, напялившем на себя плохо пошитое, мешковатое черное пальто. Ее ввела бы в заблуждение и черная шляпа, ведь ее супруг не носил головных уборов, только в морозы надевал шерстяной вязаный подшлемник…

– Он взялся уплотнить свой рабочий день, – повысил голос кто-то из стоящих в проходе. – Еще полгода назад зарабатывал шесть рублёв в день, нынче гребет семнадцать. Начальников цехов перевели на сдельно-премиальную. Слышь, им начисляют по двум показателям: количество и себестоимость.

Навроцкий поймал на себе пристальный взгляд. Ранее дремавший на противоположной скамье гражданин в ватнике, открыл глаза и изучающе уставился на него. Лучше тебе так пристально не смотреть, подумал Навроцкий. Рисковать он не имеет права и если почувствует малейшую опасность, то вынужден будет ее устранить. Нет ничего проще. В толчее при высадке «паровика», когда все будут отпихивать друг друга, достаточно одного движения рукой и гражданина в ватнике толпа вытолкнет наружу уже неживого.

Они проехали Удельную. Он помнил здешние окрестности, какими они были до переворота, но также знал, что и где находится здесь сейчас. И как это именуется на языке большевистских реалий. Скажем, за тем лесом, что остался позади, находится торфопредприятие, называемое в народе «тыр-пыр». А сейчас они поравнялись с Поклонной горой, которую с чугунки не видно. Но он знает, что на ней установлен памятник Сталину и что пролетарский вождь обращен лицом к городу. У Поклонной горы делают кольцо трамваи семнадцатого и двадцать шестого маршрутов. От Удельной до Сосновки простираются поля совхоза имени Первого мая. А в Сосновке базируется военный аэродром.

Он разбирался в новом городе, носящем имя маленького кровавого ублюдка, не хуже его жителей. По крайней мере, если достоверны те сведения, что доставлял ему еженедельно курьер, присылаемый на отдаленный хутор полковником Меландером. В своем кабинете, куда никогда не входила его финская жена Хельга, он наносил на карту города новые здания, дороги, маршруты городского транспорта, предприятия, памятники, сады, вписывал и переписывал названия.

– А мороза мы не боимся, металл выдерживает мороз, выдержим и мы, – произнес над его ухом бодрый голос.

Хам в ватнике, что пялился на него с противоположной скамьи, снова успокоено задремал. Но дремать ему и другим пассажирам оставалось недолго. Под долгий, торжествующий гудок они въехали на Финляндский вокзал…