Автомобиль Иоанна Крестителя - Елена Басманова

Настроение у Вирхова было не из лучших – и виной тому та готовность, с которой Илья Михайлович Холомков согласился проследовать в Окружной суд для дальнейших допросов и, похоже, смирился с арестом. Причем за ним увязались и его друзья, будто их ждало захватывающее приключение. Рыжеволосый полковник и бойкая фройляйн в собственном экипаже Холомкова не отставали ни на йоту от коляски, где сидели Вирхов с помощником и присмиревший Холомков.

«Будут потом надо мной потешаться, рассказывать своим собутыльникам, какое необыкновенное мужество проявили при встрече с тупым следствием», – думал Вирхов, косясь на Тернова.

Впрочем, юный кандидат искренне надеялся, что в присутственном месте преступник сознается в своем чудовищном деянии, – даже если рука на записке и на листе рукописи чужая, господин Холомков вполне мог обратиться к кому-нибудь с просьбой: к другу, или секретарю, или нанять писаря. А все остальное сходится! Тернов представил себе, как тайный литератор призывает жалкого писаришку, из семинаристов или недоучившихся студентов, просит его на пробу черкнуть несколько строк, которые и стали посланной им к Сайкину запиской. А затем, убедившись в хорошем почерке писаря, доверяет ему перебелить заново свою повесть «Автомобиль Святителя Николая». Измышляет себе псевдоним. Сюжет повести выбрать начинающему литератору труда не составило – о подвигах Карла Фрейберга писали петербургские газеты, что-нибудь наверняка просочилось и о конфиденциальном деле с автомобилем.

Уже у дверей Окружного суда к Павлу Мироновичу прицепился капитан Суржиков. Несмотря на то, что Вирхов велел тому отправляться к своим кактусам, несносный морской волк, воспользовавшись любезностью Вернера и Чимбалиони, потащился в коляске с ними на Литейный. И теперь плелся за Терновым, жарким шепотом умоляя посодействовать, чтобы ему вернули винную бочку.

Многочисленное собрание ввалилось в следственную камеру Вирхова.

– Какие новости? – спросил Вирхов, скидывая шинель на руки письмоводителю.

– В картотеке обнаружено два Корытина и один Курятин, проходили по буянству в пьяном виде, один огородничает за Обводным, на Богдановских огородах, два других бродяги, по ночлежкам обитают. Есть еще один Коротин, карточный шулер, из инженеров, – торопливо отчитывался тот.

Разоблачились от верхней одежды и остальные, только Суржиков нерешительно топтался у двери. На нем-то и остановился грозный взгляд следователя, усевшегося за письменным столом.

– А вы зачем здесь?

– Простите, ваше превосходительство, но мне хотелось бы получить обратно свою вещь, – решился тот, указывая на бочку у окна. – Надеюсь, я был полезен для следствия и заслуживаю награды.

– Вот что, дружок, – сказал нетерпеливо Вирхов, – бочка дня три побудет у нас. Если владелец не объявится, верну тебе в целости и сохранности. А теперь – шагом марш к своим кактусам! Надо будет, позову.

Суржиков горько глянул на свое сокровище и покинул кабинет.

– Итак, продолжим, – распорядился Вирхов. – Поликарп Христофорович, прошу вас заняться составлением протокола. Дознание по делу о смерти Сайкина. Допрос господина Холомкова, Ильи Михайловича. Присутствуют в качестве свидетелей синьорина Чимбалиони и полковник Вернер Господин Холомков, прошу поближе. – Вирхов указал на стул напротив своего стола.

– Тут как в тюрьме, – синьорина тряхнула кудрявой головкой и вытащила из кожаного ридикюля изящный серебряный портсигар, – окна зарешечены, никогда такого не видала. Мне страшнее, чем под куполом цирка.

– Где вы были в ночь убийства господина Сайкина? – обратился к Холомкову Вирхов после формальностей по протоколу.

– А когда его убили?

– Не валяйте дурака! – Вирхов хлопнул ладонями по столу. – Где вы были в ночь с воскресенья на понедельник?

– В ресторане «Медведь», я думаю, – ответил тот осипшим голосом. – Ах черт, кажется, простудился минувшей ночью, да и волнуюсь.

– Я подтверждаю, – встряла циркачка, описав в воздухе дугу рукой с зажженной пахитоской, – он был в нашей компании.

– Помолчите, фройляйн, – оборвал ее Вирхов, – у вас и у самой нет алиби. А когда вы вернулись домой, господин Холомков? – И так как допрашиваемый молчал, следователь уточнил сам: – В три часа ночи?

– Может быть, может быть, – забормотал поникший красавец. – Но это отнюдь не доказывает, что я убил вашего покойника.

– Испытывали ли вы к господину Сайкину неприязненные чувства?

– Никаких чувств я к нему не испытывал.

– Откуда в вашем доме черный плащ с капюшоном?

– Маскарадный костюм. Подарок графа д'Ассейна, – мягко и осторожно солгал Илья Михайлович, – минувшей ночью получил на графской вилле. Можете спросить графа – свидетелей было предостаточно.

Пока Вирхов раздумывал, имеет ли отношение маскарадное одеяние Холомкова к ночным увеселениям Брунгильды Николаевны, вернувшейся в похожей одежде, очевидно, с того же маскарада у д'Ассейна, в разговор, воспользовавшись паузой, неожиданно вступил Тернов:

– А зачем вы телефонировали господину Суходелу и выясняли, как найти писателя Каретина?

– Я господина Суходела едва знаю. Я не звонил ему, – огрызнулся Холомков. – У вас нет доказательств.

– Верно, – согласился Вирхов, – только, по сообщению Сигизмунда Николаевича, звонивший обладал сиплым голосом, как и вы.

– Но у меня не сиплый голос, господин Вирхов, и вы это прекрасно знаете, – парировал Холомков. – Осип я только вчера, во время ночного пребывания в особняке графа д'Ассейна.

– А вот это не факт, – настаивал Вирхов – Вы хотели увести следствие на ложный путь, заставить нас искать мифическое существо, некоего Каретина, не имеющего никакого отношения к делу.

Илья Михайлович трагически сдвинул брови.

– Почему мифическое? – не выдержал полковник Вернер. – Дорогой мой, это-то ты можешь опровергнуть. Каретиных в городе много. И среди наших знакомых есть один. Помнишь, в «Аквариуме» пили вместе с биржевиком?

– Действительно. – Илья Михайлович расправил плечи и облегченно застрекотал: – Если б я хотел запутать следствие, я бы придумал кого-нибудь такого, кого нет в моем окружении. И я не так глуп, чтобы звонить Суходелу. Он мог узнать мой голос. И зачем мне вообще впутываться в ваше следствие?

Вирхов, слушая эту околесицу, с наисерьезнейшим видом перебирал бумаги на столе. Он рассчитывал, что – как часто бывало – некоторая алогичность не помешает, и разговор, затеянный Терновым, по кривой вывезет к неожиданной зацепке. Однако следовало перейти к более важным вопросам.

– Теперь обратимся к вашей рукописи.

– Это не моя рукопись! – Холомков воздел руки к потолку. – Я ничего не писал!

– А имя Карла Фрейберга вам известно? – вкрадчивым голосом спросил следователь.