Счет по-венециански - Донна Леон

Справа от себя Гвидо увидел деревянную платформу. Ее соорудили у самой боковой стены церкви Сан-Стефано. Платформа должна была служить сценой. На ней стояли стулья, а по краям — мощные колонки-усилители. В глубине на трех шестах трепыхались знамена: итальянский триколор, полотнище со львом святого Марка, и еще один флаг, с обновленным символом того, что раньше называлось Христианско-демократической партией.

Брунетти подошел поближе к статуе и перешагнул через невысокое заграждение, окружавшее постамент. Перед платформой скопился народ — человек сто; трое мужчин и одна женщина отделились от толпы и поднялись на сцену. Грянула оглушительная музыка — Брунетти принял ее за гимн, но громкость и помехи мешали определить точно.

Какой-то тип в джинсах и ветровке у подножия платформы протянул одному из стоявших на сцене мужчин микрофон с длиннющим шнуром. Тот постоял немного с микрофоном наперевес, потом улыбнулся толпе и переложил его в левую руку — правая была ему нужна, чтобы поздороваться с товарищами. Парень в ветровке посмотрел куда-то вверх, резко провел по горлу ребром ладони, но его знак остался без внимания: музыка продолжала греметь.

Человек на сцене поднес микрофон к губам. Он что-то сказал, но рев музыки перекрывал его голос. Тогда он вытянул вперед руку с микрофоном и постучал по нему двумя пальцами — звук был такой, будто где-то очень далеко стреляли из пистолета.

Стайка людей отделилась от толпы и направилась в близлежащий бар. Еще человек шесть обогнули сцену, пробрались к фасаду церкви и ушли прочь по Калле-делла-Мандорла. Тот, в джинсах и ветровке, взобрался на сцену и выдернул какие-то провода из правой колонки, она отключилась, но левая продолжала извергать неясный музыкальный мотив и шипенье. Он торопливо пересек сцену и стал возиться со второй колонкой.

Еще пара-тройка зрителей отправилась по своим делам. Женщина сошла со сцены и растворилась в толпе, двое мужчин тут же последовали ее примеру. Шум так и не стих; парень метнулся к человеку с микрофоном, и они принялись обсуждать ситуацию. Брунетти какое-то время наблюдал за ними, а когда оглянулся по сторонам, обнаружил, что перед сценой осталась лишь жалкая горстка людей.

Гвидо снова перешагнул через ограду и направился к мосту Академии. Он как раз проходил мимо цветочного киоска в дальнем конце площади, когда шум внезапно стих и раздался голос оратора, которому уже не требовался микрофон: голос его и так звенел от раздражения.

— Сограждане, итальянцы! — завопил он, но Брунетти не остановился и даже не обернулся.

Он поймал себя на том, что больше всего ему сейчас хочется поговорить с Паолой. Как всегда, в нарушение должностных инструкций, он посвятил ее в ход расследования, рассказал ей, какое впечатление производили на него те или иные фигуранты по делу и что отвечали на его вопросы. На сей раз Паола не торопилась называть имя убийцы (от этой привычки Гвидо безуспешно пытался ее отучить), но лишь потому, что в этом деле ничья вина не просматривалась отчетливо. Редкая для нее непредвзятость сделала ее идеальным собеседником: вопросы Паолы наталкивали Гвидо на новые мысли; она не успокаивалась, пока не получала от мужа ясного объяснения того, что не понимала; а стараясь доходчиво объяснить тот или иной не дававший ему покоя эпизод, он ловил себя на том, что и сам начинает четче его понимать. В этот раз она не высказывала никаких предположений, ни на что не намекала, никого не подозревала. Только слушала. Заинтересованно слушала, и все.

Добравшись наконец до дому, он обнаружил, что Паола еще не вернулась с работы. Зато Кьяра ждала его с нетерпением.

— Пап! — крикнула она из своей комнаты, едва заслышав, что он открывает дверь. Через пару секунд она появилась на пороге своей комнаты с открытым журналом в руках. По желтому корешку было нетрудно догадаться, что это «Цапля», а по обилию фотографий, глянцевой бумаге и незатейливым текстам о том, что авторы старательно (и вполне успешно) подражают американским журналам.

— Что, детонька? — Он нагнулся, поцеловал дочку в макушку и только потом снял и повесил плащ в шкаф.

— Понимаешь, объявили конкурс. Кто выиграет, будет год получать журналы бесплатно.

— Но ты ведь и так их получаешь, разве нет? — спросил он. Гвидо прекрасно помнил, что на Рождество подарил Кьяре годовую подписку.

— Ну па-ап, смысл-то совсем не в этом!

— А в чем? — спросил он, направляясь в кухню. Там он включил на ходу свет и подошел к холодильнику.

— В том, чтобы выиграть, — отозвалась Кьяра, следуя за ним по пятам. Гвидо подумал, что этот журнал слишком уж американский для его впечатлительный дочери.

Ему на глаза попалась бутылка «Орвието». Он взял ее в руки, посмотрел на этикетку и поставил на место. Потом достал «Соаве», которое они начали вчера за ужином, налил себе стаканчик и отхлебнул.

— Хорошо-хорошо. Так в чем же заключается конкурс?

— Надо дать имя пингвину.

— Имя? Пингвину? — растерянно проговорил Брунетти.

— Да. Вот, посмотри. — Она протянула ему журнал и ткнула в фотографию. То, что он увидел, было больше всего похоже на пушистую массу, которую Паола вытряхивала из пылесоса после уборки.

— Это что? — спросил он, взял журнал из рук дочки и повернул его к свету.

— Это, папочка, малютка-пингвиненок. Ему всего месяц. Он в римском зоопарке родился, и ему надо имя подобрать. У кого лучше получится, тому приз дадут.

Брунетти поднес журнал поближе к лицу и вгляделся в фотографию. Тут только он разглядел желтенький клюв и бусинки глаз. И ласты. На соседней странице красовался взрослый пингвин, но, как Гвидо ни старался, он не смог отыскать между ними семейного сходства.

— И как ты предлагаешь его назвать? — спросил он и пролистал журнал. Перед глазами замелькали гиены, слоны и прочая живность.

— Капелькой.

— Как?

— Капелькой, — повторила Кьяра.

— Пингвина? — Брунетти стал листать журнал в обратную сторону, пока не нашел страничку с фотографией взрослой птицы. — Капелькой?

— Ну да. Его ведь все остальные «Желторотиком» назовут или каким-нибудь «Мистером Фраком». А «Капелька» — отличное имя, такое точно никому и в голову не придет.

Скорее всего, признал Гвидо, она права.

— А может, тебе лучше приберечь такое чудное прозвище, — предложил он, ставя бутылку обратно в холодильник.

— Зачем? — спросила Кьяра и забрала у него журнал.

— Так, на всякий случай. Вдруг конкурс на имя для зебры объявят.

— Ой, папка, какой ты иногда глупый бываешь, — заявила дочка и отправилась в свою комнату, даже не подозревая, как порадовало отца ее суждение.

Гвидо пошел в гостиную и взялся за книжку, которую оставил корешком вверх накануне, перед тем как отправиться спать. В ожидании Паолы он еще разок переживет события Пелопоннесской войны.