Искатель, 2007 № 11 - Журнал «Искатель»

— Не боитесь, что какой-нибудь бездельник черпнет гораздо больше, чем вы? — ехидно поинтересовался Фэллер.

— Все равно на всех хватит! — убежденно качнул головой профессор. — К тому же тот, кто черпнет слишком много, рискует быть просто погребенным под грудой вещей. Кому это нужно? Поверьте, структура нашего общества настолько сбалансирована и устойчива, что сама поддерживает свое существование. У вас еще будет возможность в этом убедиться.

Фэллер на секунду задумался, но затем недоуменно произнес:

— Хоть убейте, не могу понять: если у вас нет денег, то что заставляло санитарку в клинике ухаживать за мной, когда я еще не вставал с постели? Ведь довольно противная работа, — тут он выразительно поморщился, — а делай она ее или нет, и так и так получит из своего унисина все, что пожелает.

Павловски раскипятился:

— Это долг, Стивен, понимаете, долг! Вы, с вашим примитивным мышлением, — подлинный сын своего ущербного времени. Культ денег затмил в вас и ваших современниках все другие побудительные мотивы человеческого поведения, превратил вас в роботов, запрограммированных только на погоню за золотым тельцом, в какой бы деятельности это ни выражалось. Только теперь люди освободились от этого кошмара, вернули себе человеческий облик.

Но я вам отвечу, только начну издалека, чтобы до вас дошло. Даже волки в стае заботятся о своих волчатах, чтобы продолжить свой вид. Они кормят их, учат охотиться, устраивать себе логовище. Неужели люди глупее диких зверей? В принципе каждый мог бы заниматься только своими детьми, однако для того чтобы вырастить полноценного человека, нужно владеть очень многими специальностями! Наверное, это невозможно. Вот люди и договариваются: у тебя склонность к педагогике — будешь учить своих детей и моих; а у меня склонность к медицине — я пойду в педиатры и буду лечить своих детей и твоих; а кто-то третий будет сочинять для нас стихи или музыку, либо составлять программы для унисинов, либо рассчитывать туристические трассы на Луну и Марс — за то, что ты учишь, а я лечу его детей. Нет ничего проще…

— Можете не продолжать, — мрачно прервал яростный монолог собеседника Фэллер. — Я уже понял, где оказался. Это самый отъявленный тоталитаризм, который знала история.

Павловски только охнул, но затем, взяв себя в руки, подчеркнуто спокойно ответил:

— Ничего другого от вас ждать не приходится. Вы, со своим безграничным индивидуализмом, понимаете свободу не иначе как вседозволенность. Для вас свобода — это шанс урвать солидный куш, набить свой кошель миллионами, и тогда вам сам черт не брат — делай что хочу, бери от жизни, а конкретнее, от общества, все, что пожелаешь. Свобода для вас — это возможность возвыситься, пусть даже не по заслугам, над согражданами и вытирать о них, не столь ловких в этой сатанинской игре, свои башмаки, попирая их силой своего денежного мешка. И это бесстыдно, ханжески называлось демократией! Слава Богу, теперь это невозможно!

Наступило тягостное молчание. Их спор не закончился, но они уже подлетали к профессорскому дому и надо было приземляться.

За столом Фэллер спросил, как же осуществляется управление. Павловски совершил небольшой экскурс в историю и рассказал, как случилось, что общество наконец доверило власть над собой ученым. Прежние правители не смогли справиться с вызовом, который бросила сама природа. Причем ученых пришлось еще и долго упрашивать — они никак не хотели даже на самую малость отвлекаться от своих увлекательных научных занятий, — однако, по сути, у них не было выбора. И теперь замечательные плоды их правления видны повсюду.

— Время крикливых политиканов безвозвратно ушло, — разглагольствовал слегка захмелевший Павловски, заказавший на этот раз в унисине сногсшибательную марку красного вина, какого Фэллер не пробовал даже в пору своего расцвета на самых изысканных приемах и теперь, не скрывая интереса, старательно его дегустировал. — Теперь все решения принимаются самыми здравомыслящими людьми планеты. Но только не гуманитариями, о нет!.. Ох уж мне эти так называемые гуманитарии… Как они смеют себя так называть, по какому праву? Что в них подлинно человеческого, что оправдывало бы их наименование? Сегодня они скажут одно, завтра — совсем противоположное… Они обслуживали все известные режимы… Только представители точных естественных наук, самые здравомыслящие люди могут что-то сделать. И это, заметьте, не технократия, которой когда-то прочили эту роль. Технари — это технари, а ученые — это ученые… Вы заметили, как счастливы люди, как они наслаждаются жизнью?

— А когда же они учат детей, лечат больных? — поддел собеседника Фэллер.

— Время есть для всего, — благодушно произнес Павловски. — Кто наукой занимается, кто спортом, кто искусством, — человеку нужно чем-то увлекаться. И все это возможно, потому что голова не болит о куске хлеба.

— Хунта, — пробурчал себе под нос экс-воротила, — настоящая диктатура.

Павловски расхохотался.

— Понятно, вам здесь не разгуляться. Но худшей диктатуры, более иезуитской, чем диктатура денег, я не знаю, — парировал он. — И не знаю лучшего строя, чем диктатура здравого смысла. Подумайте, ведь по сути каждый человек — сам себе диктатор. Он не позволяет себе совать голову в огонь, глотать булыжники, прыгать в пропасть. Он делает то, что позволяет его здравый смысл. Здравый смысл нужно уметь находить и в общественной жизни и подчинять ему действия каждого члена общества. Мы делаем это не так, как вы, опираемся не на штыки или на финансовое превосходство, а на здравый смысл и согласие людей. И получается совсем неплохо.

В конце концов, ученые и не цепляются за власть. Для них всегда на первом плане стояли их научные исследования. Но не представляю, что будет, если они отойдут от руля. Скорее всего, не придется долго ждать, когда к ним опять приползут и на коленях будут умолять вернуться обратно…

— Посмотреть хотя бы на одного из этих тиранов, — злобно промычал Фэллер.

— Один из них — перед вами, — скромно потупясь, признался Павловски.

Для Фэллера, казалось, рухнуло само мироздание. По шкале его жизненных ценностей был нанесен сокрушительный удар. Как, все, чему его учили, его способности и опыт, его представления о жизни — всего лишь пустышка? Бизнесмен до мозга костей, он не мог в это поверить. Он как будто видел дурной сон и никак