Сама себе враг - Анна Михалева

— Ну это же…

— Я-то как раз, как никто, понимаю, что это череда самых фантастических, необъяснимых и несуразных совпадений. Поэтому и стараюсь доказать, что Ганин ни при чем. А вы только кричите и протестуете, что в этой ситуации, согласись, малоэффективно. Если бы каждый из вас сел и напряг мозги, то непременно бы вспомнил нечто такое, что отвело бы от Ильи подозрения! — жарко закончила Алена.

— Ну что же мы можем вспомнить? — попыталась оправдаться Настя.

— Вот я и говорю, нужно сесть и подумать.

— А я тебе говорю, ты не права!

Бас главного прервал их дискуссию. Разумеется, он заорал на Клязьмину, не на Алену.

Маша театрально воздела руки к потолку:

— Господи Всемогущий, где же твоя справедливость?!

— Сейчас появится в образе гуру, — съехидничал Людомиров.

— Нет, я ничего не понимаю. То Офелия невинна и притворяется распутницей, то она шлюха в маске девственницы. Либо объясните мне глобальную задачу роли, либо разрабатывайте со мной каждую мизансцену. Кто мне растолкует, какая Офелия? Что она за человек? И какая у меня сверхзадача в спектакле?! — гневно выпалила Клязьмина и демонстративно плюхнулась на ступеньки сцены.

— Твоя основная задача — выжить в этом аду, — хохотнул Людомиров. — Как и у всех нас. А то возмущенный Гамлет снова примется убивать, чтобы доказать невиновность Ганина.

— Ну надо же, какая догадливость! — шепотом восхитилась Алена. Впрочем, восхитилась наигранно — все-таки ей было несколько обидно, что не одна она такая умная, ожидая от преступника определенной реакции на арест Ильи.

— Нет, ну что он меня пугает? — взвыла Клязьмина. — В самом деле, все, что я хочу знать, так это как играть Офелию. Я теряюсь. Я блуждаю от одной мизансцены к другой в каких-то потемках.

— Маша, — проникновенно обратился к ней главный, — еще в первую нашу встречу я тебе объяснил, кто такая Офелия. И ты в основном правильно держишь ее на сцене, но иногда перегибаешь палку. С Гамлетом она одна, со своим братом она искренна. Она боится ошибиться, она ему верит, она прислушивается к его мнению. В этой сцене она просто младшая сестра, вот и вся загадка. А поэтому не стоит обнимать Лаэрта с таким сексуальным подтекстом. Проще нужно быть!

— Может быть, я идиотка?! — запальчиво вопросила Клязьмина.

— У-у-у… — протянул Людомиров и отвернулся к стене.

— Я по-прежнему не понимаю, куда деть жесты, которые свойственны Офелии. Почему она сбрасывает маску шлюхи и становится наивной дурой. Если она на самом деле дура, то не получится у нее разыгрывать перед Гамлетом прожженную бабищу. Это противоестественно. Определитесь наконец, кто такая Офелия, а потом требуйте чего-либо от меня!

— Не понимаю, с чем ты не согласна.

— Хорошо! — Маша повернулась к Борику: — Пусть ваш потенциальный зритель скажет, понятно ему поведение Офелии или нет?!

— Ладно, — пожал плечами главный и тоже обратил свой взор на охранника: — Вы можете что-нибудь сказать, молодой человек?

Борик слился с креслом и затравленно моргнул.

— Ну?! — победоносно заключила Маша, указав на него обеими руками. — Что я говорила?!

— Подожди, — повысил голос главный, — нужно же зрителю прийти в себя. Так вы нам скажете?

Тот поиграл плечами, сжал и разжал кулаки и наконец открыл рот:

— Чисто по совести, конечно, скажу так: любая баба прикинется ветошью, лишь бы мужику угодить. На это они способны.

— То есть вы считаете, что Офелия вполне способна притвориться, чтобы заинтересовать своего возлюбленного Гамлета? — перевел главный.

— Угу, — кивнул Борик.

— А вы не пробовали стать театральным критиком? — поинтересовался у него Людомиров.

— Я ведь низкий и глупый, пока сижу. А когда встану, то большой и умный, — невозмутимо заверил его Борик, смерив таким взглядом, от которого актер поперхнулся и надолго замолчал.

— Никто меня не любит! — взвыла Клязьмина.

— Машенька, я тебя очень люблю, — спокойно возразил ей режиссер.

— Да?! — всхлипнула она. — Что я, не понимаю? Все только и сравнивали, как я выгляжу на фоне Лисицыной! Теперь же так: кто была она и кто я на ее месте! Я ведь не дура!

— У-у-у, — обреченно протянул Людомиров, — предчувствую затяжные истерические пассажи.

— Вот вам, пожалуйста, — кивнула на него Маша, — разве он позволял себе такие номера с Лисицыной?!

— Успокойся, дорогая, — нежно попросил главный. — Он такие номера позволяет себе со всеми, — и тут же кинул многозначительный взгляд в сторону Людомирова. — Не знаю, как я его еще терплю. Да что там я, он и гуру вашего в грош не ставит!

— Гуру не троньте, — запротестовал Людомиров, — он святой человек. Пьет так, что ангелы плачут.

— Ты не смеешь так про отца Гиви! — взвизгнула Клязьмина.

— Ты что, заменяешь Федорова? — нагло удивился Людомиров. — Это же его реплика!

— Ну хватит вам! — попытался примирить их главный.

Однако было поздно, Маша, закусив губу, уже успела пустить обильную слезу. Нос ее мгновенно распух, превратившись в сопливую картофелину, отливающую в лучах бокового прожектора.

— Может, пойдем? — тихо спросила Настя. — Это надолго.

— Почем ты знаешь? — из вредности запротестовала Алена. Репетиция, как таковая, ее не интересовала.

— Обычное дело, — уверенно объяснила подруга, — у Клязьминой вопрос самолюбия меньше, чем за два часа, не решается.

— Значит, так! — главный с Настей явно не согласился, а поэтому взревел не своим голосом, сорвавшись с баса на фальцет: — У нас тут театр или уличный балаган?! Попробуем пятую сцену, — он слегка успокоился и закончил уже довольно понуро: — Если что-нибудь из этого вообще получится.

— Что, в тех же декорациях? — усомнился Людомиров.

— В тех же, — отчаянно махнул главный. — Дайте фонограмму!

Пошла нервозная музыка, послышался рев взлетающего самолета, еще какие-то шумы и крики.

Маша под это сопровождение удалилась за кулисы, утирая на ходу слезы. Ее место заняли Наталья Прощенко, играющая в спектакле королеву, и Людомиров — Горацио.

Между ними начался положенный диалог, в который Алена не вслушивалась. «Странно, что Терещенко не позвонил ни вчера вечером, ни сегодня с утра, — подумала она. — Что он не интересуется ею совсем? Да если даже и не думает о ней вовсе, должен же он беспокоиться об обстановке в театре. Неужели ему неинтересно, что тут происходит? Хотя, пока еще ничего и не случилось, но с минуты на минуту…»

Она вздрогнула от неожиданных раскатов грома, прокатившихся по залу, и посмотрела на сцену. Под шум дождя и зловещие всхлипы скрипок Горацио выволок в декорации Офелию.