Безмолвие девушек - Пэт Баркер

Каждый вечер Ахилл сидит один за столом, который привык делить с Патроклом. Трапезы его угнетают, потому что никто не принимается за еду прежде него, а ему кусок в горло не лезет. Однако он заставляет себя с видимым удовольствием прожевать немного. Но ему никогда не удается проглотить то, что он сжевал. Поэтому Ахилл украдкой сплевывает комки мяса в ладонь и прячет под краем тарелки. Алким и Автомедон прислуживают ему и после остаются выпить по чаше вина, но Ахилл чувствует их нетерпение. Конечно, им хочется, чтобы все это поскорее осталось позади, хочется выпить вина с друзьями или отправиться в объятия излюбленных девушек. А есть ли у них излюбленные девушки? Ахилл понятия не имеет. Вот Патрокл знал все…

Когда подают последнее блюдо, Ахилл жестом отпускает обоих. Их присутствие начинает раздражать его. Однако он честен перед собой: они ни в чем не повинны, кроме того факта, что ни один из них не сможет заменить ему Патрокла. Алким – славный малый, добрый, верный и храбрый, хорош в бою. Быть может, немного глуп, но время, возможно, еще изгладит этот изъян. Автомедон не таков: высокий и жилистый, превосходный возничий, но всегда хмур, не любит шуток и незыблем в своем благородстве. Это он был рядом с Патроклом в тот день. Он, а не Ахилл, держал умирающего в объятиях. Он, а не Ахилл, слышал его последний вздох. Он, а не Ахилл, отбивал его тело у троянцев. И за все это Ахилл глубоко признателен Автомедону и всеми силами старается скрыть свою обиду. Почему он? Почему не я? Снова и снова он задается этим вопросом, словно надеется, что однажды получит иной ответ и тяжесть вины наконец свалится с его плеч.

Алким и Автомедон: теперь они ближайшие его соратники. С ними он никогда не бывает в одиночестве – и все же они не могут заменить Патрокла, и потому ни с кем он не ощущает себя более одиноким, чем с ними.

Ахилл стискивает пальцами резные подлокотники – головы горных львов изящной работы – и пытается стряхнуть с себя оцепенение, подняться и тем самым позволить остальным удалиться. Но только он собирается встать, как замечает – нет, не смятение – какую-то перемену в дальней части зала. Кто-то отворил дверь, и снаружи повеяло ночной прохладой. Дрожит пламя факелов, вихрится дым, и Ахилл чувствует свежее дуновение на веках. И вот он – появляется внезапно – старик, убеленный сединой, но не согбенный. Опираясь на посох, приближается к Ахиллу. «Отец», – первая его мысль. Но с чего бы тому пускаться в опасное плавание, чтобы повидаться с сыном, – это выше его понимания… Отец не делал этого прежде. Когда же старик подходит ближе, Ахилл видит, что у него нет ничего общего с Пелеем.

Кажется, больше никто не заметил его. И это придает мгновению еще больше таинственности – оно словно выбивается из привычного порядка вещей.

Старец медлителен, но не приходится гадать, к кому он пришел: его взгляд прикован к Ахиллу. Земледелец, если судить по грязной тунике и грубому посоху, да только походка его выдает. В сознании Ахилла уже зреет подозрение, но лишь смутное, потому что подобный исход еще менее вероятен, чем внезапное появление отца. Попросту невозможен.

Но вот старик приблизился, и теперь их разделяют всего несколько шагов. Затем он опускается на пол – слышен хруст старческих коленей – и припадает к ногам Ахилла. Унизительная поза просителя. На мгновение все вокруг замирает, но окружающие уже начинают переглядываться. Старец говорит, не повышая голоса, так, словно в зале нет больше никого, кроме них, – а возможно, и в целом мире. Ахилл чувствует, как поднимаются волосы у него на затылке. Кажется, он пребывает сейчас где-то в отдаленном будущем, оглядывается и видит себя, сидящим на резном кресле, и высокий, убеленный сединами старец кланяется ему в ноги. И оба застыли в этом мгновении, навеки…

Голос возвращает его к действительности.

– Ахилл, – старец хватает ртом воздух, словно само это имя отнимает у него все силы, – Ахилл…

Только имя, без титулов. Если не брать в расчет унизительный поклон, то это явно встреча равных. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки, но это лишь рефлекс – Ахилл не ощущает угрозы. Он запросто мог бы разорвать этого человека надвое, как разваренного цыпленка. А все же он напуган…