В Россию с любовью - Сергей Донской

«И завтра займусь тем же самым, — закончила она мысленно, — и послезавтра. А что делать потом? Не по улицам же бродить в поисках дозы…»

Валентин словно прочитал ее мысли.

— Ладно, не буду тебе мешать, — сказал он. — Отдыхай. Я на днях появлюсь. Скорее всего, в воскресенье.

— Я буду тебя ждать, — пообещала Регина с неожиданной даже для себя искренностью. — Очень-очень.

— Приятно слышать. — Валентин ни с того ни с сего хохотнул. — Жди меня, и я вернусь. Только очень жди.

— Угу. — Овальное зеркало, висевшее на стене прихожей перед лицом Регины, показало ей вместо собственного отражения калейдоскопическую картинку: почему-то желтые джунгли, вереница огромных сиреневых слонов и зеленое небо с разводами лимонных облаков. Шагавший в хвосте каравана фиолетовый мальчик в оранжевом тюрбане с павлиньим пером обернулся и помахал ей рукой:

— Пока! Счастливо оставаться!

— Ты уходишь? — опечалилась Регина. Мальчик был такой симпатичный и совершенно голый. Его хотелось потрогать здесь, там и везде.

— Да, мне пора. Целую тебя, лапушка, — произнес мальчик низким баритоном и извлек прямо из искрящегося пространства маленькую дудочку.

«Ту-ту-ту, — заиграл он на ней монотонную, но чарующую мелодию. — Ту-ту-ту».

— Мальчик, — прошептала Регина. — У тебя солнце в глазах. Ты такой славный. Я хочу к тебе…

— Тогда танцуй. Ты будешь моей любимой пастушкой, моей гопи. Слышишь, как призывно поет моя свирель?

— Слышу…

Дальнейшее поведение Регины не показалось бы странным разве что обитателям психиатрической лечебницы. Положив телефонную трубку на рычаги, она, неуклюже приплясывая, переместилась из прихожей в гостиную, избавилась там на ходу от одежды и, бормоча что-то, устремилась в свою комнату. Здесь она со стоном рухнула на ковер с восточным узором, едва вписавшись в тесное пространство между диваном, креслом и письменным столом. Ее правая рука обнимала кого-то незримого, а левая гладила его по волосам. А когда невидимка, не теряя времени даром, грубо вошел в нее, заставив разбросать ноги в стороны, Регина забилась на полу в конвульсиях и, не сдерживаясь, закричала в полный голос:

— Ай! Ай-ай-ай!.. Аааааа-ай!!!

Хорошо еще, что по причине рабочего дня из всех соседей присутствовала за стеной лишь глуховатая старуха, принявшая эти страстные возгласы за собачий лай. В противном случае кто-нибудь непременно вызвал бы милицию, заподозрив, что в соседней квартире происходит убийство. Собственно говоря, так оно на самом деле и было.

* * *

Сиреневый бульвар, как это ни странно, вполне соответствовал своему поэтичному названию. Жаль только, обитатели несколько подкачали. Самой романтической фигурой в округе оказался сильно поддатый гражданин, порывавшийся с чувством исполнить хорошую песню про подмосковные вечера. Но, как только дело доходило до «речки», которая «движется и не движется», он сбивался и начинал все сначала. Это напоминало заезженную пластинку с той разницей, что пластинку можно при желании разбить, а человека все же как-никак жалко.

Остальные обитатели двора, в котором остановил «семерку» Громов, склонности к музицированию не проявляли. Прозаично материлась на обломках карусели какая-то шпана, шушукались бабульки на уцелевших скамейках, бросая косые взгляды по сторонам. Молодые люди, по всей видимости, обсуждали, как славно проведут нынешний вечер и всю оставшуюся жизнь, а старухи скорбели по поводу быстро пролетевших лет. Общего между ними было не больше, чем у шкодливых щенков и древних рептилий.

Раковины гаражей пестрели матерными словами и такими же емкими названиями рок-групп, от переполненных мусорных баков тянуло гнилью. До наступления полной темноты оставалось еще около сорока минут, но на небесном полотне уже проступила первая голубая звездочка, и любоваться ею было значительно приятнее, чем городским пейзажем.

С неохотой оторвав взгляд от небосвода, Громов зашагал к первому подъезду дома № 59-Б. Если бы рядом с ним находился недотепа Ватсон, желающий выяснить, почему Громов выбрал именно этот подъезд, а не какой-нибудь другой, можно было бы наплести ему что-нибудь про дедукцию с индукцией, но на самом деле двенадцатая квартира пятиэтажного «хрущевского» дома могла размещаться только здесь.

Миновав вереницу искореженных почтовых ящиков, Громов начал подниматься по узкой лестнице с серыми ступенями, выглядевшими так, будто их кто-то грыз через одну. Между первым и вторым этажами Громов узнал о том, что некто «БУБЫРЬ — ДЯТЕЛ», а на третьем выяснилось, что он же еще и «ЛЕСБИЯН» в придачу. Здесь, собственно, и обнаружилась интересующая Громова дверь в скромненьком дерматиновом наряде, утыканном золотистыми шляпками гвоздей.

Воспользовавшись ключами покойной Северцевой, он отомкнул ее и отправил пинком внутрь, предусмотрительно задержавшись на лестничной площадке. Лишь удостоверившись в том, что из чужой квартиры не раздается ни звука, ни шороха, Громов сунул в нее свой револьвер, а потом уж и сам последовал за ним, тихонько прикрыв за собой дверь.

Чтобы пересечь прихожую с деревянным скворечником, именуемым в народе антресолями, ему потребовалось ровно два шага. Ванная не таила в себе никаких неожиданностей, если не считать подернутого ржавчиной унитаза. В кухоньке тоже не было ни души, а спрятаться здесь смогли бы разве что тараканы, что они и поспешили сделать.

Переход из кухни в комнату не занял много времени — планировка «хрущеб» тем и знаменита, что избавляет жильцов от лишних телодвижений. Не зажигая свет, Громов поворошил носком туфли тряпицу, валявшуюся на полу, и подумал, что с такими деталями одежды женщины расстаются на ходу только при определенных обстоятельствах. Когда совсем теряют голову. Неужели ему посчастливилось застать дома и Регину, и ее щедрого жениха?

Громов хотел было подивиться абсолютной тишине, которая не очень-то вязалась с его предположением, но в это время в соседней комнате кто-то подал первые признаки жизни. Сначала раздался стук — это было похоже на то, как если бы кто-то нечаянно задел мебель.

Громов отпрянул назад, вскинув револьвер, но тут до его ушей донеслось быстрое бормотание. Голос был девичий. И звучал он то ли спросонок, то ли в порыве любовной страсти:

— Дорогой Кришна, тебе незачем надевать на себя так много украшений… Антаванта име деха… Асми… Ахам…

По звучанию этот пылкий лепет походил на санскрит. Громову еще не доводилось слышать, чтобы в России чувства выражались в столь экзотической манере. Но еще больше удивило его, что воркование невидимой девушки не находило отклика со стороны мужчины. Ни упомянутый Кришна ей так и не ответил, ни Валентин, ни кто-либо еще.

— Антах арамах! — умоляюще хныкала она. — Иди ко мне!

Все тщетно. Снова никакого ответа. Кроме Громова, некому было поспешить на призыв девушки. Бесшумно перемещаясь в сумерках, он вошел в комнату, откуда доносился весь этот странный бред. Убедился, что, кроме девушки, непринужденно раскинувшейся прямо на полу, здесь никого нет. Включил настольную лампу. Укоризненно покачал головой.