Освобождение шпиона - Данил Корецкий

Около ямы рядком стояли три параши, и три сумеречные фигуры высились за этими парашами. Утренний вынос. Время новостей.

— А я слыхал, будто наоборот, — подал голос Шкет, который был третьей фигурой. — Что это Америкос Блина удавил, а его в «Магадан» посадили и жрать не дают.

Двое посмотрели на Шкета. Хоть он, по личной рекомендации Дули, и числится с некоторых пор в «пернатой» хозобслуге, но все еще как бы новичок и авторитета среди «петухов» заслужить не успел.

— Ты, Шкет, умом думай, а не жопой, — урезонил его Дуля. — Америкос — никто, шпион, только хавальник открывать умеет. А Блин — маньяк, по-«мокрому» работал, десятки людей передушил. Кто кого кончит при таком раскладе?

— Шпионов тоже специальным приемчикам учат, — не сдавался молодой, но его не слушали.

— Здесь с самого начала все ясно было. К тому же — слышишь? — Дуля склонил набок голову и потянул носом. — Не воняет. Америкос подох, дышать стало легче. Уловил?

Шкет, а за ним и Костыль принялись громко дышать, как на приеме у врача. Пахло сыростью, дымком, где-то на самой границе обоняния примостился запах таежной хвои. В основном же несло выгребной ямой — именно так, как и положено нести после свежего утреннего выноса. Но три сумеречные фигуры не замечали этого. Возможно, привыкли. А может, воздух и в самом деле стал чище. Хотя бы чисто арифметически — за счет того, что одной гнидой, и одной парашей, стало меньше.

* * *

Как и большинство слухов, этот появился недаром: из двух обитателей тринадцатой камеры действительно дышал только один. Но прав был Шкет: дышал американский шпион Мигунов, потому что именно он «прижмурил» сексуального маньяка Блинова, а не наоборот.

Теперь он лежал на бетонном полу в холодном карцере. Один. Дышит и тоже не может надышаться. Но не потому, что здесь пропитанная запахом хвои чистая атмосфера тайги. Радость доставляет сам факт, что он может дышать, что воздух проходит сквозь горло, а не застревает грубым комком в сломанной трахее…

Руки скованы наручниками, избитое тело болит. Прощальные автографы на долгую память о последней вечеринке. Отжигали там многие: и коридорные контролеры, и резервный наряд, и дежурный с помощником. Сам полковник Савичев прибежал к месту ЧП и сапогом приложился, отвел душу. Как знать, доведется ли свидеться вновь?.. Все-таки убийство на территории особорежимной ИК может быть чревато не только для убийцы, но и для начальства колонии. Ах, ах, какая жалость — всемогущего полковника могут отправить на пенсию, и что тогда останется от его возможности распоряжаться чужими жизнями?

Он лежит в холодном карцере. Еле живой. Больше суток без еды. Мигунов то плачет, то улыбается в пол разбитыми губами. Он надеется, что уже близок спасительный вертолет из приятных снов, и впереди уже забрезжил далекий свет свободы. Эта надежда вызывает улыбку. И он вспоминает, как душил сокамерника. От этого воспоминания он плачет. Беззвучные вопли под подушкой, прожигающие насквозь, до ладони. Колени, пальцы, грязные когти — цепляющиеся, лягающиеся, страшные, бессильные. Как паучьи лапки. Стоит надавить посильнее — слышится хруст…

Сначала подушкой, потом руками. Потому что — ты прав, Блинов! — видимость бывает обманчивой. Посиневшее лицо, оскаленный рот, закатившиеся глаза и так далее… А жилка-то бьется во впадинке между ключицами. Ай-яй-яй! Как тогда — красная перчатка из-под сугроба. Помнишь, сука? То-то же, специалист по удушениям!

Надпись на могильной плите: «Душить надобно с терпением. Блинов». Как тебя хоть звали-то, ублюдок, а? Бэ-бэ Блинов? Никогда уже не узнать, наверное. И — хорошо, черт возьми!

Хотелось смеяться и плакать, куда-то бежать и беспробудно спать одновременно, он разрывался на две половинки и был близок к истерике.

— Эй, сделайте мне укол!

— А ну, тихо там!! — раздался злой окрик коридорного. Это был новый сотрудник, он еще не обтерся, не притерпелся и искренне ненавидит злодеев-пожизненников. — Разорался, скотина!

Открылся глазок в двери, грохнула по металлу дубинка.

— Какой тебе укол?

— Любой, успокаивающий…

— А ты что, разволновался? Щас, я тебя успокою…

Лязгнули засовы. Контролер вошел в карцер, встал над ним, задумчиво почесал скулу — Мигунов понял это по скрипу щетины. Так и стоял сержант или прапор над бывшим полковником, распростертым под ногами в полосатой робе, наслаждался.

— Гражданин начальник, к нам нельзя поодиночке заходить, — честно предупредил Мигунов. — Инструкция запрещает. Среди нас знаете, какие звери есть? Сожрут на раз-два…

— Так ты же в наручниках!

Судя по голосу, совсем молодой парень. А сколько презрения в тоне, сколько чванства… И что из него получится? Может, садист похуже Блинова…

— И-и-и… Что с того? «Молчание ягнят» видели?

— Какие еще ягнята?! Или у тебя крыша едет?

— И наручники только на два часа надевать можно, а я уже сутки…

— Да-а-а, непорядок, — протянул вертухай и перетянул литой резиновой дубинкой по спине. Точнехонько по почкам, как раскаленной проволокой проткнул. А потом громко зевнул. Дескать, скукотища тут с вами, скотами…

Преодолевая боль, Мигунов думает о приятном. «Меня здесь скоро не будет! Понял, ты, рожа! Заозерск, потом Якутск, потом — еще дальше, туда, где страшным словом Siberia путают непослушных детей. А ты, вертухай, ты останешься на Огненном острове, в этой самой Сиберии. Ты приговорен навечно, и дети твои тоже приговорены! И все в этой стране приговорены! А я — свободен!»

Ну, почти свободен. Если выгорит.

А если не выгорит?

— Будешь еще орать, скотина?

— Никак нет, гражданин начальник.

— А-а. Ну, смотри…

Ушел. Мигунов скручен болью, наручниками и совершенным накануне убийством. Все-таки с Дроздом и Катраном было по-другому. Проще. Потому что между ним и их смертью был ток или специальная отравленная игла. А вчера — только подушка и руки…

Вот честно, он не помнил, как все-таки решился на это. Что-то ведь было. А-а… Блинов перед сном вдруг объявил, что собирается подавать прошение на УДО. Якобы он все-таки успел переговорить с кем-то из правозащитников, и вот сегодня пришла весточка с воли: мол, пошуршим, перспектива имеется. С первого раза, конечно, не прокатит, но через год-два: сейчас ведь гуманизация… У него хоть какой-то шанс есть. Реальный. Он Родину не продавал. У Мигунова ничего нет. Его не выпустят отсюда никогда, даже в гробу. В «Архипелаге» этом и так все прекрасно понимают, но им важно привлечь к себе внимание, поднять шум, пропиариться. И на здоровье. Это Блинова не касается. Через год, два, ну, от силы пять лет он окажется на воле. Такова его цель в жизни. И знаешь, что первым делом он сделает? Найдет его жену. Хотя со старухами он никогда не связывался, они ему физически неприятны. Но на этот раз как-нибудь потерпит, пересилит себя. А потом найдет его ребенка — без разницы, мужчина он или женщина. И…