В компании куртизанок - Сара Дюнан

Художник цокает языком и пожимает плечами:

— Это зависит от пожеланий заказчика.

Поднялся всеобщий шум и веселье.

Моя госпожа тоже рассмеялась и, улучив миг, переменила позу, грациозно вытянула шею, расправила плечи и откинула назад волосы, чтобы можно было бросить быстрый взгляд на дверь и убедиться, что я уже там.

— Я польщена, господа, что вы так щедры на похвалы моей красоте. Но, боюсь, вы охотно готовы мне проспорить. Вернее, нам, потому что мне кажется, синьор Тревизо, именно это вы и утверждали совсем недавно… — и она оборачивается к торговцу мылом, сидящему рядом с живописцем и до сих пор почти все время хранившему молчание, — что зрение, хотя оно и способно приближать нас к Богу, подчас может ошибаться. Ибо, пусть оно по природе своей отзывчиво к красоте, красота не всегда является истинной.

— Как! Значит, ты или нападаешь на философию Фичино, или просто предостерегаешь нас от себя самой? — выпаливает Аретино. Сегодня его задача — уступить место действия другим, однако порой, не в силах удержаться, он вступает в перепалку.

— Ну, что вы, синьор, куда мне тягаться с таким великим ученым. А чтобы проверить, истинна ли моя красота, вам придется ее испробовать. — И она смеется с хорошо отрепетированной скромностью. — Нет-нет, я говорю о могуществе зрения во всех его проявлениях.

Они сидят, жадно ловя каждое ее слово, а я уже начинаю догадываться, куда она клонит и какова будет моя роль. Я оправляю камзол и готовлюсь вступить в игру.

— Я хочу, чтобы вы задумались о любви, господа. Об этом жесточайшем и сладчайшем волнении крови. О болезни, от которой никто не желает исцеляться. Каким еще путем входит любовь в человеческое тело, если не через глаза? Мужчина смотрит на женщину. Или женщина смотрит на мужчину. — Говоря все это, она по очереди глядит в глаза всем собравшимся, на миг задерживая серьезный взгляд на каждом. — И в этом волшебном взгляде нечто передается от одного к другому. Можете называть это духом, можете называть это животной искрой, можете называть это проклятой заразой — тут даже мудрейшие ученые расходятся во мнениях, — но, что бы это ни было, оно летит от любящего к любимому и, укоренившись, уже не может остановиться и проникает в самое нутро, а оттуда растекается по всему телу и разносится с кровью по жилам. Разве вы не согласны, мессер Тревизо?

Она не сводит с него глаз, и тот что-то мычит в знак одобрения. Гм! Наверное, раз он так туп, значит, очень богат.

— А вы, синьор? — спрашивает она, переводя взгляд на Аретино.

— О, совершенно согласен, — отвечает тот с ухмылкой. — То, что вводит нас в искушение, не может избавить нас от лукавого. Хотя, уверяю вас, мужчины страдают от этой хвори гораздо сильнее, чем женщины.

— Вы так полагаете? Значит, вы не верите во взаимность, — улыбается она и оглядывает остальных, ища поддержки.

Француз возбужденно трясет головой:

— О нет, он прав. Меня многократно поражала эта болезнь. Я перестаю спать, перестаю есть, меня осаждают одновременно радость и боль. Это вроде помешательства… — Он смеется. — Но я ни разу не желал от него излечиться.

Я должен заметить, что даже оттуда, где я стою, заметно, что он вправду не совсем здоров. Аретино прав: если она ляжет с этим французом, то никакие снадобья Коряги не помогут ей избавиться от заразы.

Фьямметта переводит взгляд на кого-то, кто мне не виден, но я догадываюсь, что это турок, и слышу какое-то тихое бормотание. Оно явно вызывает у нее любопытство, но слов я разобрать не могу.

Она снова поворачивается к торговцу мылом, который теперь уже громче выражает свое согласие, а в награду получает самую лучезарную улыбку моей госпожи.

— О, не сомневайтесь, синьор. В следующий раз, когда вас поразит этот сладостный недуг, приходите ко мне, ибо я долго и старательно изучала его и считаю себя знатоком, искусным в его излечении. Я ведь даже пожертвовала собственной непорочностью, дабы другие могли снова выздороветь.

Все опять смеются. Боже, какими детьми становятся взрослые мужчины, когда желают забраться к женщине под юбку! О, грехи Евы! Порой я сам не знаю, молиться ли мне за спасение ее души или радоваться ее аппетиту: не будь его, нам с госпожой пришлось бы шить паруса и плести канаты в Арсенале за восемь сольдо в день!

— Итак, господа, довольно непристойных шуток! Вы помните наше задание: выяснить, какое из чувств и какой из видов искусства лучше всего приводит нас к постижению внутренней красоты Бога. Поскольку у нас имеются все основания уличать зрение в его наклонности к соблазну, перейдемте теперь к слуху. И для этого, если желаете, я устрою перед вами новый опыт.

Я выпрямляюсь и сглатываю слюну, потому что у меня есть привычка рыгать, когда я волнуюсь, а я вовсе не хочу, чтобы игра провалилась.

— Мессер Аретино! Могу я попросить вас одолжить мне лютню?

Он передает Фьямметте лютню, и я замечаю, что этот инструмент лучше нашего, хотя и не самого высокого качества. Надеюсь, она сумеет извлечь из него красивые звуки. Она усаживается так, чтобы ее освещало пламя свечей, расправляет юбку и роскошный занавес волос с тихой сосредоточенностью, которую неискушенный наблюдатель принял бы за искреннюю любовь к музыке, а не за стремление явить собой совершенную картину. Она быстро пробует струны, склонив голову, подносит пальцы к лютне и принимается играть. Несколько мгновений я все еще боюсь, как бы ее пальцы не выдали нас, но мелодичные звуки наполняют воздух, словно золотой дождь. Я наблюдаю за лицами слушателей. Чего еще можно пожелать от женщины? Красота, ум, зрелая плоть, улыбка, подобная солнцу, и божественные пальцы. Остается лишь выложить за все это деньги.

Она играет первое небольшое произведение — достаточно длинное, чтобы пленить слух, и достаточно короткое, чтобы не нагнать скуку, ведь гости, хотя они люди образованные и утонченные, пришли сюда ради развлечения и, подобно мне, они тоже чувствуют, что приближается кульминация. Когда заключительные ноты тают в тишине, слушатели просят еще, и громче других слышен голос Тревизо. Зрение уже сделало свое дело, и вот зараза желания разносится с кровью, отравляя его изнутри.

— Итак, господа, вы приготовились? Мы испытаем способности слуха распознавать истинную красоту. А теперь мне бы хотелось, чтобы вы все закрыли глаза.

Она по очереди оглядывает мужчин.

— Абдулла-паша, я уже поняла, что ваше молчание — золото, но сейчас я не могу удержаться и не заметить: мне кажется, что вы подглядываете. — По комнате пробегает смешок. — Благодарю вас.

Удовлетворившись тем, что теперь все ее послушались, она вновь берется за лютню и начинает играть, а спустя некоторое время подает мне глазами чуть заметный знак.

Я открываю дверь почти бесшумно (она играет громкую песню, чтобы заглушить шум моих шагов), на цыпочках подхожу к ней и становлюсь рядом. От напряжения мои ладони взмокли. Когда-то мы обольстили и покорили половину Рима этими нашими играми, но я не упражнялся так же долго, как и она. Я рассматриваю их всех, сидящих вокруг Фьямметты: глаза покорно зажмурены, на губах легкие улыбки. Как любят мужчины, чтобы их соблазняли! Она удачно выбрала музыку: в ней чувствуется и свет и нежность, так что от самого исполнения словно веет волшебством. Она доходит до конца музыкальной фразы и делает паузу.