Рок-н-ролл под Кремлем - Данил Корецкий

5 августа 2002 года. Оренбургская степь

«Номерные» секретные города не имеют собственного лица, все они выглядят одинаково. Только пейзаж вокруг может быть различный, но опять же одинаково суровый – снег, пустыня, тайга…

Полигон «РК-12», обозначаемый в открытых документах как поселок городского типа Дичково, не составлял исключения.

Три десятка унылых пятиэтажек, разбросанных в Оренбургской степи на пятачке радиусом полтора километра; обшарпанные, похожие на коровники, приземистые и длинные казармы; местный центр власти – желтый штаб, с обязательным памятником Ленину в плохо ухоженном скверике; чахлая роща вокруг, стаи ворон над свалкой за пищеблоком и наконец, несколько в стороне, – главное, ради чего все это было построено, сердце полигона… Это уже не захолустная степь, а урбанистический пейзаж из фантастического фильма – сплошные бетон и сталь, сталь и бетон!

Огромные ангары, цепляющие облака краны, высоченные резервуары для топлива, бетонные площадки запуска с адскими дырами огнеотводов, распахнутые в ожидании ракет решетчатые фермы двух стартовых столов, и – о, удача! – готовящаяся к запуску ракета на третьем старте, не остроконечно-серебристая, как в кино, а грязно-зеленая, с тупым обтекателем, намертво зажатая в решетчатых объятиях временной земной подставки…

Евсеев рассматривал полигон с вертолета и убедился: на плоской, как стол, поверхности обилие вытянутых вверх конструкций полностью оправдывало универсальное сленговое название всех городков серии «РК» – «Плесецкие горы».

Место солнечное, в прямой видимости от штаба и стартовой площадки.

Здесь, в Дичково, все места солнечные. Насчет прямой видимости тоже никаких проблем. Степь, она и есть степь – просматривается и вдоль, и поперек, и по диагонали… Значит, закладка может находиться где угодно. Везде. В любом месте.

– Найдем, обязательно найдем! – уверенно повторял Мамедов. – Если она, конечно, есть… А если нет – тогда не найдем…

Вторая часть фразы тоже звучала уверенно.

– Главное, не допустить расшифровки, – произнес Евсеев, на ходу поливая голову водой из пластиковой бутылки. Волосы на ощупь жесткие и горячие, как медная проволока, вода теплая, под мышками мокро.

– Никакой расшифровки не будет! – сказал хозяин, как будто одним ударом гвоздь забил. Причем голой ладонью.

– Освежитесь? – Евсеев протянул бутылку, но тот отрицательно покрутил головой.

Мамедов – человек здешний, привычный, он даже майку носит под форменной рубашкой. К тому же татарин, хотя фамилия азербайджанская. К тому же особист. У него невозмутимое лицо, невозмутимые мысли и точные движения. Маленький, жилистый, кривоногий, с раскосыми щелочками глаз и узкими черными усиками на плоском лице. Степняк из Золотой Орды, наводившей ужас на половину мира. Легко представить, как он мчится, низко пригнувшись к холке коня и оскалившись в зловещей улыбке, а в опущенной руке блестит кривая, остро отточенная сабля… И как он стягивает удавкой шею расслабившегося на пиршественном ложе врага, тоже легко представить…

Евсеев на миг увидел это воочию – будто кадры исторического фильма мелькнули стоп-кадром на экране телевизора. Он потряс головой, отгоняя видение. Жарко. Так и до галлюцинаций недалеко. А степняку-особисту все нипочем, он даже не потеет!

Похоже, Мамедов сделан из того же материала, что и железный Ленин перед трехэтажным зданием штаба. Вождь стоял на высоком постаменте, прямо по курсу их движения, вытянув вперед руку с развернутой ладонью, будто указывал направление на стартовый стол, собирался ударом карате разрубить кирпич или просто хотел поздороваться.

Вокруг памятника желтел выжженный газон, впереди протянулась неширокая аллея с потрескавшимся асфальтом, сзади раскинулся прямоугольный плац, на котором выстроены солдаты в форме для жаркого климата: рубашках с короткими рукавами и широкополых панамах, напоминающих тропические шлемы. На поясах у всех висят фляги. Солдаты ждут инструктажа.

Лейтенант умыл лицо, фыркнул, встряхнул головой. Капли попали на выжженную траву, оттуда с сухим треском выпрыгнуло огромное насекомое и, расправив яркие алые крылья, понеслось по пологой дуге в сторону плаца.

– Саранча? – спросил Евсеев.

– Кузнечик, – ответил особист Мамедов.

Еще здесь есть змеи. Много змей. И сейчас, когда самая сильная жара, у них пик активности. А еще – комары. Евсеев прилетел сюда в дырчатых мокасинах и модных хлопчатобумажных штанах. Когда пилот открыл дверь, вместо вечерней прохлады в салон ворвалась настоенная на какой-то гадости степная духота, будто за бортом находилось машинное отделение. Вместе с духотой ворвались тучи озверевшего комарья. Евсеев даже покачнулся от неожиданности.

А снаружи стоял Мамедов. Он смотрел не в лицо Евсееву, а на его мокасины. Только сейчас Евсеев понял, откуда шел этот гадский запах и почему комары так взбесились, – это средство от насекомых, которым был обильно намазан особист.

Первым делом Мамедов сообщил о змеях и о том, что солдата-срочника накануне укусила гюрза, насквозь прокусив сапог. Предупредил и только потом поздоровался.

Это было вчера. Сейчас Евсеев обут в кирзовые сапоги и форму для жаркого климата, поэтому вместо легких, пропускающих воздух хлопчатобумажных штанов на нем грубые двухслойные галифе. И разит от него так же, как от Мамедова. Он еще не успел решить, что хуже – комары, змеи или жара.

– Только я все же думаю, что ничего у нас нет, – непоследовательно, но по-прежнему уверенно сказал Мамедов. – Потому что всегда режим здесь был очень жесткий. Даже муха любая не залетит. Только с путевым листом и допуском.

Знакомая песенка!

– Вы, наверное, с полковником Аничкиным часто встречаетесь? – спросил Евсеев. Мокрые волосы, рубашка и подмышки уже высохли, и он вновь изнывал от жары.

– Конечно! – улыбнулся Мамедов и подтянулся. То ли оттого, что вспомнил начальника, то ли потому, что они подходили к построенному взводу. – Это же наш куратор! А начинал он как раз здесь – вначале рядовым опером, потом до начальника особого отдела дослужился, потом в Москву перевели… В музее части его фотография висит!

– В каком году это было?

Мамедов почесал в затылке.

– Точно и не скажу. Давно… Но традиции остались: без путевого листа и допуска ни-ни…

– А змеи без допуска не заползают? – поинтересовался Евсеев, стараясь, чтобы в голосе не чувствовалось яда.

– Змеи, конечно, заползают, да и мухи залетают, – честно признался особист. – Только я вам одно точно скажу: ни один человек без пропуска, допуска и проверки сюда никогда не попадал. Кроме вот этого!

Он показал на выкрашенного серебрянкой Ленина. Евсеев удивился: оказывается, у железного особиста имелось чувство юмора!