Превышение полномочий - Иван Погонин

Квартира Сиверсов располагалась в задних комнатах аптеки и вся пропахла лекарствами. Сыскные нагрянули туда рано утром и переполошили всю семью. Адольф оказался постарше своего друга – согласно виду на жительство ему было двадцать пять лет. В отличие от своего батюшки, который при виде чинов полиции начал трястись и охать, молодой Сиверс нежданных гостей не испугался и, что называется, стал «качать права».

Начали обыск. Копавшийся в письменном столе молодого Сиверса сыскной надзиратель извлек на свет божий бархатный альбом, наполненный старинными монетами, и подал его Мечиславу Николаевичу. Монет было немного – не больше сотни. Все они были с немецкой педантичностью рассортированы по номиналу и году выпуска. Чиновник для поручений перевернул несколько тяжелых листов и удовлетворенно хмыкнул:

– Получается, и правда бандиты у Хромова монеты забрали, а то я уж стал на наших грешить. А он, пожалуй, всю эту кашу и заварил. – Кунцевич внимательно оглядывал Адольфа. – Набрал пацанов молодых, запудрил им мозги и послал на дело. Если это так, то где-то здесь мы должны найти пятьдесят тысяч.

– Это ваше? – спросил он у сына аптекаря.

– Да, монеты мои. Я нумизмат, это разве запрещено? – возмутился Сиверс. – Впрочем, вам, видимо, незнакомо это слово. Нумизмат, это …

Едва сдерживая ярость, Кунцевич перебил:

– Хоть у мово батюшки аптеков не было и учил он меня на медные деньги, однако ж выучил, поэтому, кто такие нумизматы, я знаю. Более того, не так давно я прочел в Публичной библиотеке несколько статей по этой теме и даже стал немножко разбираться в старых деньгах. Вот-с, например. – Чиновник для поручений достал из альбома невзрачную монету. – Три копейки, тысяча восемьсот сорокового года выпуска. Казалось бы, монетка так себе, медная, мелкая. А меж тем ее каталожная цена – шестьдесят рублей! А почему? Да потому, что под цифрами, год обозначающими, нету буковок «СПБ». Впрочем, такие монетки и с буквами за красненькую продаются. А вот эта – вообще двухкопеечная, но стоит еще больше, до ста рублей за нее взять можно. Ну и наконец – копеечка, при государе императоре Александре Благословенном чеканенная. Так она целых сто семьдесят пять рублей стоит! А теперь спросите меня, на кой мне, человеку, уже не очень молодому, надо было всю эту премудрость изучать?

Сиверс стоял и хлопал глазами.

– Не хотите спрашивать? Тогда я вам без спросу отвечу – а все потому, что я эти монеты почти месяц ищу. Похищены они были у господина Хромова, точнее с его бездыханного тела. Впрочем, что я вам рассказываю, вам это и без меня прекрасно известно.

Аптекарский сын наконец перестал хлопать глазами:

– Вы о чем?

– О разбойном нападении на кассира завода Нобеля, имевшем место быть двадцать третьего сего апреля на Выборгской. Неужели вы об этом ничего не слышали?

– Слышал… В газетах читал… – Сиверс опустил голову и задумался.

– Про монеты в газетах ничего не было. Мы о них журналистам не сообщали, чтобы не спугнуть хищников. И оказалось, что действовали совершенно верно – вы даже спрятать их не удосужились!

– Я… я… это не мои…

– Давеча же сказали, что ваши! А коль не ваши, то чьи ж тогда?

Адольф решительно поднял голову:

– Я не могу вам сказать.

Кунцевич внимательно посмотрел ему в глаза, а потом сказал:

– Собирайтесь, вы арестованы.

Но и в сыскном Адольф отказался отвечать на вопросы. Мечислав Николаевич решил не торопить события и отправил его в арестантскую Спасской части – пущай посидит, подумает, через денек-другой, глядишь, станет разговорчивее. А чтобы Сиверсу лучше думалось, Кунцевич велел посадить его в общую камеру, куда через несколько часов подсадили агента сыскного отделения.

Сделав необходимые распоряжения, чиновник для поручений отпросился у Шереметевского и поехал домой – поспать. В сыскное он вернулся только к началу вечерних занятий. У дверей кабинета стоял старший Сиверс.

– Вы ко мне? – спросил Мечислав Николаевич, ковыряясь ключом в замочной скважине.

Аптекарь кивнул.

– Ну, заходите, коли пришли.

Предложив отцу арестованного стул и усевшись за стол, сыскной чиновник сказал:

– Густав Эдуардович, если не успел запамятовать?

Аптекарь опять кивнул.

– Так вот, Густав Эдуардович, сразу вас предупрежу. Сына вашего мы отпустить не сможем, поэтому денег мне предлагать не надо, не тот случай.

Аптекарь кивнул несколько раз и наконец вымолвил:

– Это из-за Чуйкова?

– Вы знакомы с Чуйковым? – Взгляд у Кунцевича сразу стал цепким.

– Он бывал у нас несколько раз.

– Скажите, а на какой почве они сошлись? Ведь между ними нет ничего общего. Чуйков из простонародья, едва грамотен. А ваш сын в университете учится, инженером-электриком должен стать. Где, вообще, они могли познакомиться?

– Я не знаю, – пролепетал аптекарь. – Ничего не знаю, сын мне про своего друга не рассказывал.

– Они давно знакомы?

– Года два-три, точнее не скажу.

– А их общих друзей вы знаете?

– Да не было у них общих друзей! У Ади вообще друзей мало, и все они нашего круга, кроме этого… Послушайте, я сюда не друзей сына обсуждать пришел, я пришел сказать, что сын имеет, – аптекарь замялся, вспоминая слово, – алиби!

– Алиби?

– Да-с. Я был у адвоката, и когда рассказал, за что арестован мой сын, он попросил вспомнить, где Адольф был двадцать третьего апреля. Так вот, Ади в это время был в Ялте! Он зимой стал как-то нехорошо кашлять, и я отправил его в Крым. Он был там с первого марта по первое мая. Вот-с, присяжный посоветовал вам показать, – Сиверс достал из кармана пакет с фотографиями, – вот, видите – это карточки Адольфа. Вот он – на набережной Ялты, вот – в Никитском саду, вот – в гостях у Антона Павловича.

– У какого Антона Павловича?

– У писателя Чехова.

– Он знает Чехова?

– Нет, Ади попал к нему случайно, в компании. Вот, прошу принять – ходатайство о моем допросе и приобщении к дознанию этих карточек, а также о допросе наших знакомых, отдыхавших вместе с сыном. У меня и билеты на поезд сохранились! Вы не возьмете – я к следователю пойду!