Плеть темной богини - Екатерина Лесина

Именно скулил и именно «цыгаретку».

Теперь я понимаю, что дядя Лева тоже был псом, старым, обессилевшим и жалким выродком их стигийского племени. Но тогда я послушно совала в сальную ладошку пачку «Казбека» и торопливо шмыгала в подъезд. Тот самый грязный подъезд, который помнил наш с Вархиным поцелуй.

Впрочем, я быстро привыкла и ко двору, и к подъезду. А Вархин едва ли когда-либо вообще замечал уродство окружающего мира, ибо тогда он должен был бы заметить и собственное.

Я видела. Но все равно, когда он сказал: «Давай распишемся!» — согласилась.

Это была нелепая свадьба. Вархин с его хмуростью, вспотевшим загривком да лоснящимся пиджаком на две пуговицы, я в розовом платье с веночком из искусственных цветов в волосах и изжогой в желудке. Разношерстные гости, спустя две рюмки перемешавшиеся в суетливую, многоголосую стаю.

– За спасителя вышла, – ворковала Нюра Михайловна, томно закатывая очи, и все пять подбородков ее изгибались, складываясь этакими толстыми, бледными губами. Улыбались. Радовались за меня.

– Спас от психа и женился, – поддакивала ей белобрысая и красноносая Шведка, жившая в одном с Вархиным доме. Не помню имени ее, но помню, как тогда, сидя за столом, я радостно ловила обрывки разговоров, соглашаясь с каждым словом.

Да, спас, да, женился… Он – герой.

Скотина он. Стигийский пес, выдравший у собрата добычу, а я, ослепленная надеждой, видела лишь благородство. Бедный рыцарь городских окраин, Ланселот нестиранных сорочек, Галахад потерянных носков и грязных ботинок. Все это чудилось мне пустым и незначительным, этаким призраком быта, признаком мещанства мыслей и стремлений.

Девочка-стрекоза хотела парить.

– Сволочи, ты не представляешь, какие кругом сволочи! – он повторял это каждый день, присовокупляя поименные списки и явные признаки сволочизма в каждом из названных, окуная меня в канализацию собственной жизни.

Ладно, если бы это были обыкновенные рабочие дрязги, пусть и извращенные больным сознанием, но нет, Вархин не просто говорил о работе, он вываливал на меня ее изнанку, рассказывая об униженных и оскорбленных, изнасилованных и изувеченных, убитых или брошенных умирать. Он расписывал каждого из них в подробностях, пока незнакомый мне человек не превращался в знакомого, и только тогда стигийский пес убивал, столь же тщательно, подетально, рисуя агонию.

– Смотри! Смотри, что с ними делают!

– Смотри, смотри, – вторили голоса ночных кошмаров, – смотри, что с нами сделали! Из-за тебя!

Из-за меня, а Вархин, чертов художник моего воображения, снова блистал бумажными латами отчетов, протоколов, актов экспертиз, что со временем складывались в пухлые тома дел.

Вот они-то и мучили Вархина, дразнили следом и недоступностью жертвы, давили ошейником, заставляя расплачиваться за принадлежность к избранным, к тем, кому разрешено охотиться. А потому не удивительно то, что он сорвался.

Сначала водка. Потом больница. Водку пил он, в больницу попала я. И удивилась той легкости, с которой все поверили, что я упала со стула.

Особенно долго не заживали ребра, вернее, переломы срослись быстро, но вот боль почему-то осталась, особенно на смену погоды.

Как ни странно, но мысли о разводе у меня не возникло, стигийские псы умеют подавлять волю, и я, подавленная и продавленная авторитетом Вархина, продолжала существовать рядом с ним, а он, наученный, стал осторожнее.

Не бить по лицу. Не ломать костей. Не… не так уж много «не», которых приходилось соблюдать. К счастью, случилось нечто, убившее остатки иллюзий.

Измена – банально, глупо и очень своевременно. Белобрысая-красноносая Шведка с квадратным задом и черным лифчиком, из которого вздымались горы бледной плоти, смущенный Вархин без штанов, но в мятой рубашке, которую я вчера утюжила…

Рубашка разозлила. Измена позволила сбежать, а угроза парткома и аморалки – избавиться от брака. И вздохнула свободно. И дышала, наверное, с полгода, пока не встретила Семена Ильича.

Магда проснулась в чужом доме и поняла, что не хочет отсюда уходить. Она понимала иррациональность желания и то, что чем больше потакает себе сейчас, тем больнее будет потом. А она устала от боли, и потому, сев на кровати, сбросив смятую простыню на пол, Магда закрыла лицо руками, глубоко вдохнула, сосчитав до десяти, выдохнула.

Сейчас. Она встанет, оденется и уйдет, не говоря ни слова.

Правильно, некому говорить, Звездочет ко всему оказался и Рыцарем. А Рыцарю по рангу благородство положено, а к нему в довесок и робость, и стыдливость почти девичья, и в результате… в результате убираться надо отсюда, пока спит Рыцарь крепким сном в комнатушке своей.

Магда одевалась торопливо, закусив губу от обиды. Магда опять убегала. И у нее почти получилось.

– Уходите? – Звездочет-рыцарь вышел в коридор, когда она пыталась провернуть ключ, но замок заел, видимо, по молчаливому уговору с хозяином не желая выпускать случайную гостью. – Тут дверь тугая.

Исчезнувшие очки как поднятое забрало, взъерошенные волосы и ранняя лысина на макушке, старые джинсы, застиранные почти до белизны, и очередная книга под мышкой. Кажется, он проснулся давно и слышал, как она собирается, бродит по комнате, как на цыпочках крадется в коридор.

Господи, он, наверное, ее за воровку принял!

– Я не… – Магде вдруг стало невыносимо стыдно. – Я не… я не хотела вас беспокоить. Думала, вы спите и…

И ключ вдруг повернулся, дверь открыта, путь свободен: всего-то – выбежать на площадку, и вниз, по лестнице, во двор, а потом дальше – на улицу. И совсем-совсем далеко, туда, где ее не найдут.

Уйти и увести стигийских псов.

– Это вы меня извините, пожалуйста, мне следовало раньше показаться, но… я решил, что вы хотите уйти незамеченной. Я… я вас не обидел?

Как мило он запинается, как очаровательно краснеет и как нелеп в беспомощности своей. Звездочет и предсказатель… таких беречь надо, а лучшее, что Магда может сделать, – это убраться отсюда.

– Нет, не обидели, – медлит. Почему медлит?

– Тогда, может, все-таки кофе? Я тут думал над тем, что вы вчера говорили.

Господи, ведь говорила же! Вчера, запутавшись, расклеившись, ударившись в слезы и истерику, каковой никогда прежде себе не позволяла. Что именно она ему сказала? Все? Магда не помнила деталей. Нет, она точно знала, что разговор был, что даже тогда, в слезах, она понимала нелепость ситуации и пыталась замолчать, но все равно говорила, говорила, говорила…

– Не стоит убегать, – Рыцарь-звездочет-экстрасенс протянул руку. – Нельзя бегать всю жизнь.

– А что можно?

– Можно попытаться изменить жизнь. Но для начала – кофе. Или все-таки чай?