Негр Артур Иванович - Лариса Соболева

Иван Лукич проснулся поздно. В доме он строг и хранил традиции Домостроя. Да вот беда: из подчинения бабы вышли, совсем стыд потеряли. Как увидел он первый раз платья, какие приказано царем на ассамблеи надевать, так его удар хватил. Упал на лавку и до следующего утра слова не мог вымолвить. Разве ж можно титьки напоказ выставлять, сокрушался он, почитай, нагишом на людях показываться? Следующий удар едва в гроб не свел, ибо стоило каждое платье...Иван Лукич рыдал, расставаясь с кровными денежками. Да ладно бы дочери фасон показывали, а то и старуха туда же, декольте ей подай! Ну, старую после ассамблей бесовских Иван Лукич всякий раз учил дома кулаками. Дома он хозяин! И приказал дома носить русскую одежду: рубахи с рукавами и сарафаны.

Он каждое утро сетовал на перемены в жизни, а потом вставал, не видя в дне грядущем радости. Нет, одна радость была: он построил мануфактурную фабрику, что поставило его вровень с высокородными перед царем, фабрика приносила хороший доход. Но этого так мало! Вот если бы все это, а порядки остались старые...

Иван Лукич взглянул в зеркало. Фу, рожа-то без бороды премерзкая! Сколько лет с эдаким лицом, а привыкнуть не мог, особенно зимой плохо, мороз рожу сковывал, аки льдом.

– Филька! Филька, подлец! – заорал он.

– Тута я, – вбежал тот с ушатом.

Иван Лукич принялся с усердием мыть лицо и шею. Затем задал обычный утренний вопрос:

– Где все?

– Хозяйка дворню чихвостит, а барышни дансируют.

– Чего девки делают? – поднял Иван Лукич мокрое лицо.

– Дансам обучаются.

– По-русски сказывай! – рявкнул Иван Лукич.

– Барышень учит танцам хранцузский мусье.

Растраты! Кругом растраты на баб! Раньше-то никаких учителей бабам не нанимали, а теперь Петр велел обучать танцам и наукам. Сам-то Иван Лукич ни за что не стал прыгать козлом, а вот старуха его...

– Ко мне девок зови.

Филька убежал, а он вытерся утиральником, накинул кафтан. Тотчас явился Филька:

– Барышни велели передать, что некогда им, к следующей ассамблее готовятся.

– Что?! – взревел Иван Лукич. – А ты их дубиной гони! Пшел! И скажи, что покажу я им! И мусье ихнему покажу!

Минуту спустя три девицы на выданье предстали с недовольством в лице. Побагровевший Иван Лукич, едва сдерживая гнев, прохаживался перед выстроенными в одну линию девушками, сцепив сзади руки, чтоб не надавать дочерям пощечин.

– Отчего не явились по первому зову отцовскому? – спросил.

– Папa, мы... – начала старшая.

– Молчать! До особого моего дозволения рта не раскрывать! Перечить отцу! И кто?! Родные дочери!..

Он разорялся, вышагивая по опочивальне, а девушки смотрели прямо перед собой, как солдаты, но без ужаса пред гневом родителя. Три девицы – три кобылы, выше папы на голову, статные, грудастые, бедрастые и замуж не хотят! Тремя дочками наказал господь несчастного Ивана Лукича, сладу с ними нет, строптивы, а под волосами в скудном умишке одни наряды и «дансы». Честно говоря, он сам не знал, зачем позвал их, разве что проклятым «дансам» помешать, он ведь отец, имеет право.

– Пшли вон, – сказал и указал на дверь.

Девушки не уходили, толкали в бок младшую, Асечку. Та хоть и смела без меры, а переговоры вести не решалась.

– Чего стоите, коровы? – удивился Иван Лукич. – Я, кажись, ясно сказал: пшли вон, дуры.

– Папa, – наконец начала Асечка, – вчерась из Парижу товар привезли, дак нам перво-наперво аж домой занесли, потому как у них на дому уж и разобрали, мы последнее и ухватили...

– Ясней, – потребовал отец, предполагая, что девки просить будут денег на тряпки, шиш он даст.

– Нам желательно приобресть... les pantalons.

– Какой такой панталон? Чего это?

– Одежа такая, – скромно потупилась старшая.

Ох, и ненавидел Иван Лукич слова эти иноземные, а их стало великое множество. Вон и его не по-русски кличут: папa да папa. Неужто нельзя по-понятному? Так нет. Декольте – на самом деле вырез срамной; ле дансы – танцы; кавалер – мужик, только бабам приятный; фасон... вообще не знал, что обозначает слово, но употреблял. Теперь еще этот панталон.