Терапия памяти - Марина Крамер

– Ленька, – сжалился Максим.

– Да, точно! Леонид же… надо же, такое имя редкое, а я забыла… так как у него дела?

– Регина, ты в себе вообще? Ты мне звонишь, чтобы узнать, как дела у Леньки?

– Ты погоди кричать… тут такое дело… брат твой может сделать сенсационный материал, и тебе в этом тоже будет небольшой гешефт, Максим. Но мне нужно, чтобы ты срочно дал мне его номер.

– Ты определенно сдурела… да Ленька с тобой говорить не станет, его ваши актерские байки не интересуют.

– Макс, ты мне номер дай, а я разберусь.

– Сценарий прочитаешь?

– Клянусь, как только с братом твоим все решу – в ту же минуту сяду читать! – пообещала я совершенно искренне, хотя каждому, кто хоть раз видел меня на экране, мгновенно становилось понятно, что это не более, чем актерская игра.

Ни читать сценарий, ни сниматься в сериале по нему я не собиралась. Да и вряд ли Колпаков этого захочет, когда все, что я задумала, реализуется.

– Хорошо, – сдался Макс, – записывай.

Я схватила карандаш и салфетку с тумбочки, быстро записала телефонный номер:

– Максик, ты чудо! Целую нежно! – и сбросила звонок.

Немедленной реализации моего плана помешала медсестра Люба, вошедшая в палату с лотком, в котором лежали два шприца.

– Укольчики, Регина Владиславовна.

– Мне не нужно обезболивающее, спасибо.

– Это антибиотики, после операции положено. Как переночевали?

– Отлично, – буркнула я, ложась на кровать и готовясь к малоприятной процедуре.

Люба уколола совершенно незаметно, как это делала и Женя вчера, и я удивилась – их что, специально сюда подбирают, чтобы клиенты уколов не замечали?

– Завтракать в столовую пойдете?

– Если можно, пусть сюда принесут, я сегодня не хотела бы из палаты выходить, – попросила я, и Люба кивнула.

– Хорошо. Матвей Иванович будет попозже.

– Что-то случилось?

– Нет, все в порядке, – лицо медсестры осталось непроницаемым, и я так и не поняла, почему Мажаров задержался с обходом.

Когда за ней закрылась дверь, я, сев на кровати по-турецки, снова взялась за телефон.

Через пару минут напряженного ожидания в трубке раздался хрипловатый сонный мужской голос:

– Я слушаю.

– Леонид? Здравствуйте. Ваш номер мне дал Максим Османов, ваш брат. Меня зовут Регина Шелест.

– И что? – безо всякого почтения пробурчала телезвезда. – Вы знаете, который час? – и только тут я поняла, что в столице еще ночь, а Максим просто работает в такое время…

– Ради бога, простите, но у меня есть для вас информация.

– Какая, к чертям, информация среди ночи?! Что вы себе вообще позволяете, дамочка? И брат мой, придурок, телефоны раздает…

– Фамилия Зиятдинов говорит вам о чем-то? – перебила я, и акула криминальных сюжетов окончательно проснулась и даже, кажется, настроилась на рабочий лад:

– Режиссер? Тот, которого задержали по подозрению в убийстве жены?

– Он самый.

– Ну?

– Я могу предоставить вам неопровержимые доказательства причастности Зиятдинова и его жены к организации притона для педофилов.

Сказав это, я почувствовала, как у меня закололо в груди слева, словно туда воткнули сразу десяток тонких игл.

– Что?! Да вы соображаете…

– Я, дорогой Леонид, соображаю, потому что у меня на руках примерно сто двадцать восемь гигабайт видео, снятого именно там, – отрезала я, держась за грудь. – И в этих видео не только малолетние девочки. Там несколько высокопоставленных чиновников разных рангов. Так интереснее?

– Как вас найти? – сразу же стал деловым и собранным Леонид.

– Я сейчас не в Москве по понятным причинам. Но вы можете прилететь ко мне уже завтра утром, если возьмете билет на вечерний рейс. Я прохожу лечение в закрытой частной клинике, но вам выпишут пропуск, и мы сможем пообщаться. Флешку я отдам вам, а вы уж решайте, что с ней делать дальше.

– А в полицию не хотите отдать?

– Хочу. Но понимаю, что там ее мгновенно потеряют, отформатируют – и что там еще можно сделать с такой техникой. А мне нужно, чтобы Зиятдинов и его веселая компания оказалась за решеткой. И вы мне можете в этом помочь.

– Это будет бомба, уважаемая Регина, – помолчав, произнес Леонид.

– Очень на это рассчитываю.

– Говорите, куда мне лететь и где вас искать, завтра обсудим все лично.

«Ну, вот и все, – подумала я, положив трубку на кровать. Завтра все решится».

Мажаров пришел ко мне около двенадцати, и лицо его было какое-то темное, мрачное.

Задав все положенные в таких случаях вопросы о самочувствии, проведенной ночи и беспокоящих симптомах, он сказал, что через пятнадцать минут ждет меня в перевязочной, и вышел.

Поведение его показалось мне каким-то странным – такое впечатление, что произошло что-то, пока я тут пыталась решить свои вопросы.

Не утерпев, я нацепила парик и вышла в коридор, чтобы постараться хоть что-то узнать из обрывков разговоров персонала, например. Но не тут-то было – в этой клинике медсестры не трепали языками на посту, и если что-то обсуждали, то, похоже, делали это в своей комнате отдыха. Но по суете, происходившей в дальнем конце коридора, я сделала вывод, что там лежит кто-то важный.

В холле я столкнулась с мужчиной в прокурорском кителе под белой больничной накидкой – он спешил как раз в палату в конце коридора, и было непонятно, по службе он туда бежит или по личному делу.

Спрашивать у Любы, сидевшей за высоким барьером поста, было неудобно, да она и не скажет, конечно.

– Регина Владиславовна, пройдите в перевязочную, пожалуйста, – окликнула меня Люба, – Матвей Иванович уже ушел туда.

Я молча кивнула и направилась на другой этаж в перевязочный кабинет. Там остро пахло дезинфицирующими растворами, белый кафель на стенах вызывал во мне священный ужас – как вообще можно содержать его в такой девственной чистоте?

Мажаров в белой шапочке и маске стоял у стола, рядом с которым на маленьком передвижном столике раскладывала инструменты медсестра Света.

– Проходите, Регина Владиславовна, ложитесь лицом под лампу. – Мажаров показал рукой место, где должна была располагаться моя голова, а Света ловко придвинула небольшую скамеечку, с которой легче было забраться на высокий стол.

Я улеглась и почувствовала себя снова в операционной – совсем как вчера, разве что я в сознании, все вижу, слышу, могу отвечать.

– Будет больно? – спросила я, на всякий случай вцепляясь пальцами в края стола.