Бестолочь - Патриция Хайсмит

Корби уселся на край деревянного стола и начал качать ногой.

— Что еще говорил Стакхаус?

— Больше ничего.

— Что еще он все-таки сказал?

В пустой комнате голос Корби резал слух, как скрежет на­пильника по металлу.      .

— Больше ничего,— с достоинством повторил Киммель. Его пухлые руки подергивались под выступающим вперед животом, подушечки пальцев слегка касались друг друга.

— Выходит, Стакхаус около двадцати минут извинялся?

— Нас несколько раз прерывали. Он просто стоял в глубине магазина у моего столика, и мы с ним болтали.

— Ах, болтали. Он сказал: «Простите, мистер Киммель, что навлек на вас все эти неприятности». А вы ему что? «Все в поряд­ке, мистер Стакхаус, не стоит об этом вспоминать»? Вы предло­жили ему сигару?

— Я заявил ему,— ответил Киммель,— что, по-моему, ни у него, ни у меня нет причин беспокоиться, но впредь ему лучше у меня не появляться, поскольку вы это неправильно истолкуете.

Корби рассмеялся.

Киммель задрал голову и посмотрел на стену. Он стоял непод­вижно, только руки продолжали подергиваться, а пальцы не пре­кращали своей легкой игры. Он опирался на одну ногу, другую изящно расслабил и как бы повернулся к Корби вполоборота. До Киммеля вдруг дошло, что это та самая застывшая поза, которую он иногда принимал, рассматривая себя голым в длинном зеркале на двери ванной. Сейчас он встал в эту позу совершенно бессозна­тельно, и, хотя в глубине души ему было стыдно, он чувствовал, что она придает ему своего рода устойчивость монолита. Киммель окаменел, словно парализованный.

— Виновен он там или нет, именно Стакхаус привлек к вам внимание, это-то вы, надеюсь, понимаете, Киммель?

— Это так очевидно, что можно было бы и не упоминать,— ответил Киммель.

Корби продолжал качать ногой, сидя на краю стола. Корич­невый деревянный стол чем-то напоминал примитивный и грязный операционный. Киммель стал опасаться, как бы Корби не повалил его на стол, скрутив приемом джиу-джитсу.

— Стакхаус не объяснил, почему у него оказалась вырезка?

— Нет.

— Полного признания он, значит, не сделал?

— Ему не в чем признаваться. Он попросил прощения, что на­пустил на меня полицию.

— Стакхаусу есть в чем признаваться, и немало,— возразил Корби.— Для человека невиновного он ведет себя очень странно. Он не сказал, зачем погнался в тот вечер за автобусом?

— Нет,— ответил Киммель все с тем же безразличием.

— Может, вы мне сможете ответить зачем?

Киммель сжал губы, чтобы не дрожали. Расспросы Корби ему просто-напросто надоели. Он подумал, что Стакхаусу, верно, тоже приходится несладко. На минуту в нем проснулось непокорное со­чувствие к Стакхаусу, смешанное с ненавистью к Корби. Он верил тому, что сказал Стакхаус. Он считал Стакхауса невиновным.

— Если вы настолько не верите моему рассказу о разговоре со Стакхаусом, могли бы прислать в магазин соглядатая, чтоб

подслушал.      

— Ну, мы знаем, что вы большой дока по части разоблаче­ния полицейских сыщиков. Вы бы предупредили Стакхауса, и тот сразу бы прикусил язык. В конце концов мы все выжмем из вас обоих.

Корби улыбнулся и подошел к Киммелю. Он выглядел свежим и бодрым. Как он сообщил Киммелю, он теперь работал в ночную смену.

— Защищаете Стакхауса, Киммель, верно? Вам правда нра­вятся убийцы?

— Я-то думал, вы не считаете его убийцей.

— C тех пор как нашел вырезку, считаю. Я вам сразу сказал, как только ее нашел!

— А по-моему, вы и сами видите, что в деле Стакхауса много неясного, но нарочно отказываете ему в справедливости, потому что решили устроить громкое дело! — крикнул Киммель, перекрывая Корби.— Даже если для этого вам самому придется выдумать наши преступления!

— Ну-у, Киммель,— процедил Корби,— уж не выдумал ли я и-хруп вашей жены?

— Нет. Но выдумали, будто я причастен к убийству!

— Вам случалось встречаться со Стакхаусом до того, как я привел его к вам в лавку? - спросил Корби.— Случалось?

— Нет.

— Я бы не удивился, если б он сам пришел на вас поглядеть,— задумчиво произнес Корби.-- Он из таких.

Неужели у Стакхауса хватило глупости рассказать Корби о первом посещении, задался вопросом Киммель и чуть менее уве­ренно повторил:

— Нет.

Он снял очки, подышал на стекла, полез в карман за платком, не нашел и потер стекла о манжет.

— Нетрудно представить, как Стакхаус является туда на вас посмотреть, оглядеть с головы до ног, может, даже посочувство­вать. Оглядеть для того, чтобы решить, похожи ли вы и в самом деле на убийцу, а вы, конечно, похожи.

Киммель нацепил очки, и лицо его приняло прежнее выражение. Но в нем костерком начал разгораться страх. Страх заставлял его переминаться с ноги на ногу, вызывал желание бежать. До прихо­да Корби Киммель испытывал восхитительное ощущение сверхъес­тественной неуязвимости, но теперь сам Корби словно обрел сверхъестественную мощь, стал подобен Немезиде. C его стороны это было нечестно. Методы, какими он пользовался, отличались от тех, что принято связывать с правосудием, однако он распола­гал неуязвимостью, которой его наделило официальное право­судие, облаченное в форму.

— Ага, починили очки? — спросил Корби. Он подошел эдаким самодовольным петушком, уперев руки в боки, отбросив назад полы расстегнутого пальто, подошел вплотную и остановился прямо перед Киммелем.

— Киммель, я вас все равно сломаю. Вот уже и Тони считает, что вы убили Хелен. Вам это известно?

Киммель не шелохнулся. Корби внушал ему физический ужас, и это его злило, потому что по своим физическим данным Корби был ничтожеством. Но Киммель боялся находиться с ним без свидетелей в закрытом помещении, где никого не дозовешься на помощь, боялся, что его швырнут на твердые плиты пола, напоми­нающего пол в скотобойне. Комната представлялась ему гнус нейшим пыточным застенком. Он рисовал себе полицейских, смы­вающих из шланга кровь со стен, после того как они обрабо­тали жертву. Ему вдруг нестерпимо захотелось в уборную.

— Теперь Тони работает на нас,— сказал Корби, наклоняясь и чуть ли не касаясь губами его лица.— Он начинает кое-что вспо­минать; например, всего за несколько дней до того, как убить Хе­лен, вы говорили ему, что есть способы избавиться от дурной жены.      .

Это Киммель хорошо помнил: тогда они сидели с Тони в ка­бинке в «Устрице» и пили пиво. Тони был там со своими молодыми