До последнего вздоха - Лариса Павловна Соболева

прошел, два, три… на четвертый не досчиталась Арина Павловна… хозяина. Она принесла утренний чай ему, теперь это ее работа, не кухарку же заставлять прислуживать, с ее-то больными ногами. Остались две самые верные девчонки, три мужика да сторож, но у них без того работы полно. Арина Павловна подумала, что ушел Сергей Дмитрич прогуляться, значит, в себя приходит, она и порадовалась за него, да рановато. Он не пришел ни вечером, ни на следующий день, ни через неделю, стало по-настоящему страшно, Арина Павловна пустилась искать его в городе. Каждое утро коляску запрягал дед Горохов и вез ее по всем местам, даже в публичном доме справилась, не сама, знакомого парня попросила справиться, да все напрасно. Сергей Дмитрич как в воду канул.

Очередной раз вернувшись из города, она еще и порядком вымокла, дождь хлестал, пришла на кухню, здесь было уютно и тепло. Домна засуетилась вокруг нее, приговаривая:

— Да что же енто! Ты ж захвораешь! А ну-ка, сымай свою тальму, шляпу давай… сушиться им до завтрева. Ближе к огню иди, вот сюда. Чай!

И налила большую кружку чаю с медом подала Арине Павловне:

— Ты пей, пей. Вино там красное, кровь разгонит, не даст хвори одолеть. Ох, грехи наши тяжкие… Ты гля! — переменилась в лице Домна. — Чего надо?

Арина Павловна оторвалась от чашки с питьем, посмотрела, кому предназначены неласковые слова кухарки. Шурке, конечно. Она самая стояла посреди кухни, закутавшись в шаль с лицом бледным и в испарине, без кудряшек, волосы зачесаны назад, хоть на человека стала похожа, а не на девицу с желтым билетом из известного дома.

Шура подошла к большому столу, тяжело на него опустилась и попросила взвару налить или чего другого попить. Арина Павловна не спускала с нее глаз, одновременно отпивая горячий чай, отметила про себя: что-то с ней неладное, глаза впали, синяки под ними, кожа потемнела, выражение недовольства на лице.

— Чего это с тобой, девка? — спросила.

— Заболевши мы, — с трудом выговорила Шура, взяла из рук Домны стакан с питьем, жадно пила.

Домна, стоя рядом с ней и сложив на выступающем животе руки, закивала, ехидно проговорив:

— М, заболевши, ага. Болесть твоя в животе сидит, никак рожать собралась, а? По моим подсчетам, рановато. Чего пила, дура, чтоб дите вытравить?

— Уйди! — огрызнулась Шура на манер цепной собаки.

Но в следующий миг она скорчилась, застонала от боли, это не было притворством, Домна схватилась за щеку ладонью:

— Ой, она и вправду рожать собралась.

— А! — взвизгнула Шура.

Арина Павловна поднялась с места, забеспокоилась:

— Что делать-то будем? За врачом ехать? И в хорошую погоду к нам никто не поедет, а в ливень…

— Веди ее в комнату, Арина Павловна, а я подготовлю.

Но стоило Шуре подняться, она тут же рухнула на колени и завыла, на уговоры встать и дойти до комнаты не откликалась, даже попыток не делала встать. Домна принесла кожух, кинула его на пол у стены мехом вниз, а то потом отмывай его, экономке велела поставить греть воду в большой кастрюле, а сама куда-то заковыляла и довольно быстро, по дороге ругая Шурку. Вернулась кухарка с простынями, одну расстелила на кожухе, вторую кинула на стол под вопли роженицы.

— Давай, Аринушка, дотащим до стены. Чего орешь, дура? — рявкнула на Шурку. — Ноги не след раздвигать где ни попадя, дите не следовало сдавливать утяжками, вот оно тебе и мстит. Ни жить по-человечьи не можешь, ни родить в свое время и в месте положенном. Дыши, дура, боль не так терзать будет.

— Домна, вода греется, а дальше что? Я не принимала роды…

— И я не была повитухой, как-нибудь с Божьей помощью…

Шурка мучилась недолго, часа три, больше измучились Арина Павловна с кухаркой, родился мальчик, страшненький, маленький, жалкий, не кричал, а квакал.

— Не доносила, — подтвердила Домна свои подозрения, заворачивая младенца во вторую простыню и поднесла к Шурке. — Глянь на дите твое.

— Убери, — отвернулась Шура.

Домна выпрямилась, с осуждением покачала головой, но женщина она отходчивая, взглянула на младенца и улыбнулась:

— Мамка твоя с придурью, а ты назло ей живи.

В этот миг раздался вопль, словно кто-то умирал, но хотел жить…

— Опять, — произнесла равнодушно Арина Павловна, наводя порядок на кухне после родов, она уже не пугалась этих стонов и криков, но устала от них.

* * *

Катя ворочалась долго, на новом месте сон не шел, да и воспоминания того вечера, когда умирал Петр Ильич, стояли перед глазами. Она завернулась в одеяло и вышла из спальни, внизу горела лампа, Герман, кажется, тоже не спал, за большой подушкой его не видно было. Она остановилась у лестницы и позвала громким шепотом:

— Герман… ты спишь?

Он приподнялся на локте, оглянулся и ответил:

— Читаю письмо. А почему ты не спишь?

— Будешь смеяться.

— Не буду.

Сбежав по лестнице, Катя села на край дивана и потребовала:

— Поклянись.

— Клянусь, — показал Герман два вытянутых и соединенных вместе пальца — указательный и средний.

— Что это за жест? — заинтересовалась она.

— Клятва. А вот так… — и он приложил ту же правую ладонь к сердцу, — это усиление моей клятвы, это обещание на всю жизнь.

— Как интересно. А еще что-нибудь…

— Тебе мало моей двойной клятвы? Ладно. — Он сжал ладонь в кулак и приложил к сердцу. — В Средневековье этот жест означал уважение к заслугам воина, а позже стал жестом искренних намерений мужчины к женщине, например, моих, можно сказать, клятва верности. Устраивает?

Катя повторила жесты, наверное, таким образом закладывая их в память, ведь все, что связано с историей, ее работа, и кивнула:

— Устраивает. Ладно, раз поклялся… Скажи, как ты относишься к привидениям?

— К привидениям? Боюсь, весь дрожу от страха.

Разумеется, он шутил, но лучшая шутка, когда говорят серьезным тоном, а в глазах смешинки. Катя услышала эту тональность, но поделилась страхами:

— Ты поклялся не смеяться. Я вот лежу там в темноте одна, и мне чудится, в спальне кто-то есть. Я даже слышу, как половицы скрипят под ступнями…

— Кто же там ходит? — шепотом спросил Герман.

— Наверное, это шаги Петра Ильича. Люди говорят в таких случаях, душа не упокоилась, он что-то хочет. Нет, Петр Ильич ничего плохого мне не сделает, он любил меня, но… боюсь увидеть что-то такое, отчего испугаюсь до смерти.

— Надо полагать, это очень страшно, — согласился Герман. — Я могу спасти тебя, лишь предложив место рядом с мной. Ложись. (Не раздумывая, она юркнула к нему под одеяло, прижалась.) Катюша, а что люди скажут?

— Но ты же им