Самсон и Надежда - Андрей Курков

Вести из Лукьяновской тюрьмы оказались безрадостными. Все собранные там дезертиры во время Куреневского мятежа сбежали. При этом пять человек охраны было убито, восемь ранено и двое — жестоко ранено. Им выкололи глаза. Видно, по злобе и по мести.

Холодного это известие омрачило не меньше Самсона.

— Их, наверное, уже и след простыл, — проговорил он. — Теперь кто домой, а кто к атаманам пойдет.

— Тогда выходит, что не они угрожают? — спросил с сомнением Самсон.

Холодный задумался.

— А может, и остались! Ты же никого другого разозлить не мог?

Самсон отрицательно мотнул головой.

— Вот что, — сказал Холодный, — давай я эти дни у тебя поночую! Если придут, то дадим бой! Иначе ж их не найдешь! Кто его знает, где они в Киеве логово нашли?

Вспомнил тут Самсон, что с утра не завтракал, а днем не обедал. Все из-за нервного мышления и попыток разобраться в своем неожиданно опасном положении. А время уже шло к пяти и на улице серело, предвещая резкое наступление сначала темноты, а потом уже и вечера.

Предложил он Холодному пойти пообедать. Тот согласился, и отправились они в советскую столовую на Столыпинской. По дороге остановились в самом низу Столыпинской, на углу с Бибиковским бульваром. Кафейное заведение, располагавшееся там, светилось изнутри, словно цирк. И это при том, что сегодняшнее городское электричество было слабым, как больной котенок, и лампы в участке едва светили.

— Что это у них за яркость такая? — тоже обратил внимание Холодный.

— Наверное, свою динамо-машину поставили. Надо прислушаться! — посоветовал Самсон.

Однако городской шум тут, возле Галицкой площади, ввиду особой расстановки домов и зданий, мгновенно отягощался эхом, и разобрать в нем отдельные звуки могло оказаться невыполнимой задачей.

Холодный грустно покачал головой, показывая, что ничего особенного не слышит. Самсон, обернувшись к кафейному заведению левым ухом, тоже ничего особенного не услышал, а вот когда обернулся правой стороной, то заметил особый ритмический шум мотора, который не изменялся по громкости, а значит не был мотором проезжающей мимо машины.

— Наверное, во дворе поставили! — сообщил Холодному Самсон, и они продолжили путь вверх по Столыпинской.

Через два дома снова остановились, но уже не из-за очередной яркости. Тут Холодный обратил внимание на открытую цирюльню, в которой при довольно тусклом свете прочитывалась фигура сидевшего человека в цирюльном кресле.

Рука Холодного прошлась по его же щекам, заросшим щетиной.

— Давай зайдем, — попросил он. — Неприютно мне в таком виде… А моя бритва затупилась совсем, и ремень для правки у меня украли. Соседи пьющие, на канализационной станции работают… От них то перегаром, то рабочим их местом несет.

Зашли. Цирюльник обрадовался, вскочил, усадил Холодного в кресло, а Самсона на лавку. Самсону в руки старый дореволюционный журнал английской моды сунул, а сам стал пену в синей эмалированной ванночке взбалтывать.

Самсон листал журнал бездумно, не будучи в состоянии отвлечься от тяжести предыдущих мыслей и ожиданий. Но на какой-то странице взгляд его заострился, а рука, листавшая журнал, остановилась. Тут на фотографии более четкой, чем бывает в газетах, изображен был мужчина в точно таком костюме, в котором на днях встречала его и глазного врача Ватрухина хирургиня и княжна Вера Игнатьевна Гедройц.

«Так она что, мужскую одежду носит? — задумался Самсон. И тут же нашел этому открытию понятное объяснение: — Она же хирург, а это мужская профессия. Это чтобы ее коллеги на равных воспринимали!»

И ожила рука, листавшая журнал. Замелькали перед глазами Самсона другие картинки, но внимания его они уже не привлекали. Мысли вернулись к угрозам, написанным черным угольком, и к неопределенности наступающего вечера.

Около восьми они с Холодным подошли к дому Самсона, и тут новая дрожь пробежала у Самсона по членам и спине. На углу дома он увидел новую надпись углем и тем же почерком. Только чуть выше темного продольного пятна, оставшегося от прежней угрозы. Слово в слово кто-то повторил стертое утром.