Северный свет - Дженнифер Доннелли

Когда Томми Хаббард в семь утра объявился в дверях кухни «Гленмора», я нутром почуяла: случилось что-то очень плохое. Я нарезáла порции масла к завтраку и вдруг услышала его крик:

– Эй! Где Мэтти?

– Кто это тут орет? – заорала Стряпуха.

– Это я, Томми Хаббард. Мне нужна Мэтти.

– Не смей совать нос в мою кухню, Том!

– Я не чешусь, клянусь, я…

– Стой здесь! Я сама ее найду.

– Я тут, – сказала я, открывая сетчатую дверь. На грязном лице Тома виднелись дорожки – потеки слез. Он задыхался, как загнанная лошадь.

– Я бежал со всех ног, Мэтти, со всех ног бежал, – всхлипывал он.

– Откуда? От дома?

От дома Хаббардов через лес до Большой Лосиной дороги – миля, а оттуда до «Гленмора» – еще пять.

– Тебе надо домой, – сказала он и потянул меня за руку. – Прямо сейчас.

– Но я работаю, Томми, я не могу! Успокойся и расскажи, что случилось.

– Твой папа и сестры, Мэтт… они больны. Очень, очень больны.

Я выронила нож.

– Я пришел к ним рано утром позвать Лу на рыбалку. Я стучал и стучал, но мне никто не открыл. А коровы мычали во весь голос, и я зашел в хлев. Ромашке очень худо. Ее не подоили. И остальных тоже. Я не знал, что делать, Мэтт. И я зашел в дом. Они все совсем плохи. Я нашел Лу в траве возле отхожего места, я отнес ее в дом, но…

Что он говорил дальше, я не слышала, потому что уже мчалась со всех ног. Через заднее крыльцо на Гленмор-драйв, а оттуда на Большую Лосиную дорогу. Томми бежал за мной, не отставая. Не успели мы пробежать по дороге и сотни ярдов, как вдали показалась повозка.

Я бросилась к ней навстречу, крича и размахивая руками. Возница остановился. Это был Джон Денио, ехавший на работу из дома, от Большой Лосиной станции.

– Пожалуйста, мистер Денио, прошу вас. Мой папа болен. И вся моя семья… Мне нужно домой!

– Садись, – сказал он, протянул мне руку и одним легким движением поднял меня в повозку. Томми забрался и уселся сзади.

Мистер Денио развернул лошадей, потом натянул поводья.

– Давеча захворала одна женщина в «Лейквью», – сказал он. – У ней жар и лихорадка. Твой папа как раз доставил туда молоко, и управляющий спросил его, не отвезет ли он ее к доктору Уоллесу. Она пообещала ему два доллара. Похоже, он получил от нее кое-что еще…

Мистер Денио гнал лошадей что было сил, но мне все равно казалось, что мы еле ползем. Мне было страшно, как никогда в жизни. Томми сказал, коровы мычат, потому что их никто не подоил. Папа никогда в жизни не оставил бы коров недоеными. Никогда. Во рту у меня пересохло. Кровь, кости, все внутри обратилось в песок. Только не папа, молилась я. Пожалуйста, пожалуйста, только не мой папа.

Когда мы повернули на нашу дорожку, я услышала, что за нами поворачивает еще одна повозка. Ройал.

– Я ехал из «Уолдхейма», – крикнул он, – и повстречал миссис Хеннесси, и она мне сказала. Беги в дом! Я к коровам.

Я на ходу выпрыгнула из повозки мистера Денио. Ройал крикнул Томми, чтобы тот привязал лошадей. Коровы ревели от боли, телята перепуганно откликались. Все в хлеву, в своих стойлах, значит, папа их доил… но когда? Вчера? Позавчера? Хватит и дня, а то и меньше, чтобы вымя распухло от скопившегося молока и нагноилось…

Мы их потеряем, в панике думала я. Всех до одной.

– Папа! – крикнула я, вбежав в пристройку. – Эбби!

Ответа не было. Я ворвалась в кухню, и в ноздри мне ударил густой тошнотворный запах хвори. Барни, услышав меня, приподнял голову и слабо ударил хвостом об пол. В раковине громоздились грязные кастрюли, на столе – тарелки с засохшей недоеденной едой, на которой пировали жирные мухи.

– Папа! – снова завопила я, выбежала из кухни и чуть не споткнулась – под лестницей лежала маленькая скрюченная фигурка. – Лу! – пронзительно вскрикнула я. – О господи боже, Лу!

Она приподняла голову и уставилась на меня невидящим взглядом. Глаза были словно стеклянные, губы потрескались, нагрудный карман комбинезона был перепачкан засохшей рвотой.

– Мэтти, – прохрипела она, – пить… Мэтти…

– Все хорошо, Лу, я здесь, я сейчас, держись. – Я приподняла ее, закинула ее руку себе на шею и волоком потащила наверх. С каждым шагом вонь становилась все невыносимее. Я распахнула дверь в спальню – и задохнулась от зловония. В спальне было темно, шторы задернуты.

– Бет? Эбби? – прошептала я.

Ответа не было. Я опустила Лу на нашу с ней кровать, пересекла комнату и открыла шторы. И только тогда я увидела Бет. Она лежала на их с Эбби кровати, бледная, неподвижная. По ней ползали мухи. По лицу, по рукам и ногам.

– Бет! – заорала я, бросившись к ней.

Веки ее приподнялись, и я всхлипнула от облегчения. Она снова закрыла глаза и тихо заплакала, и тут я увидела, что она лежит в собственных испражнениях. Я потрогала ее щеки и лоб. Бет вся пылала.

– Чш-ш, Бет, все хорошо. Я тебя вылечу, я обещаю… – сказала я, но она меня не слышала. Я вернулась к Лу и спросила: – Где Эбби?

Она облизала губы:

– С папой.

Я вылетела из нашей спальни и метнулась через короткий коридор в папину. Папа растянулся на кровати, его била дрожь, губы что-то шептали. Моя сестра безжизненной тряпочкой лежала поперек кровати, положив на папу голову.

– Эбби! – позвала я. – Эбби, проснись!

Она приподняла голову. Глаза ее ввалились и походили на черные ямы, скулы заострились.

– Ему совсем худо, Мэтти, – сказала она.

– Когда это началось?

– Два дня назад. Сегодня жар сильнее.

– Иди в свою кровать, Эбби. Я о нем позабочусь.

– Я тебе помогу, Мэтт…

– Иди в кровать! – рявкнула я.